Пути идеологии



Автор: BR doc
Дата: 2014-03-28 00:01
В последнее время много пишется о лагерях НКВД, о мытарствах заключенных и сосланных — в Нарым, в Туруханск, в Колыму. Пишут люди — и сами непосредственно испытавшие на себе всю эту дьявольскую систему физического уничтожения народа, и те, кто слышал о ней или имел родственников там, в этих лагерях. Но- никто не рассказал еще о переживаниях человека, волею судеб отбывшего свой срок и выпущенного опять на «свободу» — до востребования. А между тем трагизм положения такого «счастливца», обреченного жариться под солнцем сталинской конституции, с клеймом «врага народа», как карась в сметане, — очевиден. Трагизм этот усугубляется еще тем, что несчастный отверженный, зачастую, не находит себе сочувствия даже среди бывших своих друзей и знакомых, успевших за это время, пока он сидел, полностью «сменить вехи» и проникнуться чуждой и непонятной ему идеологией. По поводу этой самой идеологии лучше всего предоставить слово о. Иоанну Амосову. Рассказ его тем интереснее, что в нем фигурируют люди, общеизвестные и сейчас еще не сошедшие с исторической сцены. 
— Отсидел я в Соловках шесть лет. вернулся в Питер, яко наг, яко благ. Думаю: Твоя Святая воля, а надо мне покупать «липу», ибо чувствую, что бес этой самой «липы» обречен я на заклание, яко агнец, и не дадут мне даже и с матушкой повидаться. Ну, вы знаете, небось, что такое «липа»? Паспорт фальшивый так по тюремному называется.
— А было это в 1934 году, весной. Юркнул я с вокзала, яко тать, в переулок — и к себе на Стремянную. Тут по дороге чуть не влип. На углу перешел мостовую, вдруг — свист, подходит милиционер — мундир с иголочки, в белых перчатках, эге, думаю, как мы теперь: Европа, прямо Европа! Пристал он тут ко мне — плати штраф! А денег у меня, поверите, ни копейки.
— Милый, говорю, — ну, чего тебе с меня, взять? Поп я, видишь сам, что поп, в лагерях сидел. Ну, " вот возьми крест нательный... Совесть в нем что ли заговорила, только засмеялся, отпустил — смотри, говорит, ты у меня другой раз, знаю я вашего брата! Являюсь домой, ну тут, конечно, слезы, расспросы, то-се. Под конец стали судить — рядить, как и где мне достать эту самую «липу»? Тут у нас управдом был, дай Бог ему здоровья, надоумил. Нигде, говорит, гражданин батюшка, тебе липы не достать, как только в нашей милиции. Тут я, признаться, глаза вытаращил. Смеешься ты, говорю, что ли? Никак, говорит, не смеюсь, а есть у нас тут один начальник — триста рублей и угощенье в Европейской, это уж по положению. И что же вы думаете, так оно все и вышло, как по маслу. Написал я заявление, сунул, в конверт триста рублей и иду к этому самому начальнику. Иду, а мороз по коже так и дерет - ну что думаю, если да опять в Соловки? Творю молитву. Вхожу в отделение — гляжу сидит «он», рослый такой, красномордый, ну пират - пиратом. Публика тут — кто-что: кто плачет, кто ругается, пьяных привели, вяжут, ну, словом, Содом и Гоморра. Воззрился он на меня, аки тигр: на прописку? — рычит. — Откуда приехал? Паспорт! Тут я ему конвертик то под рукой и сунул. Распечатал он, пробежал глазами заявление и смаху все это — в ящик, в стол.
— Пьян, что ли был? — это он мне-то рычит. Спьяну паспорт то потерял?
Вижу я тут, в чем дело, и что для публики это он так.
— Так точно, говорю, гражданин начальник, извиняюсь. Пьян был, не помню.
— То-то, говорит, — все вы пьяницы такие! Допьетесь до того, что и образ человеческий, не то что паспорт, потеряете . Ну, приходи завтра —получишь дубликат!.. Вышел я и от радости — себя не помню. Хоть и осрамили меня всенардно — пьяницей назвали, ну, да стоит ли того? На утро являюсь — вручает он мне паспорт, самый настоящий и с пропиской и с подписью и печатью, только фамилия не моя, а какого-то Неделяева Петра. Ну, что-ж думаю, Неделяев так Неделяев — и тут же мы в Европейскую отправились. Сам - то я непьющий, ну, да он за двоих и ничуть даже не обижался: — Ты, говорит, поп, ну, да мне наплевать, наливай еще! Рублей четыреста мы тут оставили.


— Так я и поселился в собственной квартире под чужой фамилией. Ну, конечно, ни к кому ни ногой и даже, если на улице знакомого увижу, — прячусь. Спервоначалу то никак не мог ориентироваться, вижу — все не то, что было в 28-м году, когда я сел. Вот, думаю, приход надо хлопотать, раньше то просто: явился бы к благочинному: так и так, возвратился из пещи огненной... А теперь сунулся — у нас, говорят, теперь «благочинный» в Смольном. Татаринцева такая, жидовочка, она всех принимает, она и приходы раздает. Не поверил я сначала: как же, говорю, так? Возможно ли, чтобы жидовка православными приходами ведала? — А вот сходи, говорит, и увидишь, возможно это или нет. Пошел я в Смольный, нашел эту Татаринцеву. Курчавая, как арап, и действительно — еврейка. Постоял я около стола в очереди, нет, думаю, не с руки мне это, дело и — домой. Начинаю стороной расспрашивать. — А кто же, говорю, митрополитом сейчас и как же он? А митрополитом, говорят, у нас сейчас Алексей Симанский, только без Татаринцевой и он ничего не сделает. Она и камилавки раздает и митрой награждает. То есть официально то камилавку дает митрополит, но только тому, кому она скажет. А за что же, спрашиваю, она дает? Сам знаете, говорят, не маленький...
— Стало мне здесь, признаться сказать, тошно. Алексей Симанский, думаю! Да ведь я его еще по Новгороду знаю и он меня, наверное, хорошо помнит! Собрался я с духом, пообчистился немножко, пошел. Прихожу к Николе Морскому. Храм, надо сказать, на удивленье! Хоры там такие, и тут же митрополиту отдельные покои сделаны. Хорошо. Вот дождался выхода, подхожу. Я, говорю, преосвященнейший владыка, такой-то и такой-то, помните ли вы меня?
— Да никак, говорит, это ты, о. Иван? А ведь мы тебя за упокой записали, неуж-то тебя еще не расстреляли?
— Покоробило меня, признаться, от таких слов, ну, все таки, стерпел. Я, говорю, преосвященнейший владыка, имею до вас просьбу. И рассказал ему вес, как на духу, что из Соловков вернулся и что паспорт чужой имею и что я теперь уж выходит не о. Иван, а Петр Максимович Неделяев . Потемнел он тут с лица, замахал руками: после, после, кричит, зайдешь, сейчас мне не время. А как же, говорю, насчет прихода, владыка? — Приезжай говорит, на той неделе в Новгород, я там буду ...
— Нечего делать, поехал я в Новгород.
У владыки там экономка жила Марья Павловна, та меня еще раньше знала. Живу в Новгороде, каждый день хожу к ней наведываться: не приехал ли? Нет, говорит, а сама, вижу, вздыхает все. А что, спрашиваю, Марья Павловна, не во гнев будь сказано?... Да, говорит, о. Иван, перед вами не скрою: забывать меня владыка стал, там у него в Питере завелась одна ... Ну, все мы грешные, утешаю ее, как могу.
— Вот раз прихожу к ней: едет, говорит, завтра с утренним поездом, встречайте, телеграмму получила.
Забрался я на вокзал спозаранку. Подходит поезд. Я было разлетелся под благословение, гляжу — Господи Иисус! Выходит мой владыка в штатском и с портфелем, а с ним рядом гепеушник с двумя ромбами. Чувствую я, что приросли у меня ноги к земле, не могу двинуться. Сели они в маши ну и поехали.  Опамятовался я и опять к Марье Павловне. Как же, говорю, голубушка, мне теперь? А это, говорит, о. Иван, ничего, вы идите сейчас на Московскую да покараульте его там на улице, он скоро выйдет. Иду на Московскую, по следам, так сказать, гляжу: машина стоит. Я мимо стороночкой прошел, взглянул на вывеску: эге, думаю, вот оно что! И — ходу. 
Вижу — ждать мне на улице никак нельзя, учреждение то знакомое и порядки их известные. Спустился я под горку в скверик, сел и думаю: мимо не пройдет.
— Сижу я так час, два, гляжу — идет и веселый такой, портфеликом помахивает. Я — прямо наперерез. — Благословите, говорю, преосвященнейший владыка! — Как-ак он на меня: кто вы такой? Я вас не знаю. Тут меня и взорвало. Как, говорю, вы меня не знаете? Я о. Иван и у вас благословения прошу, как у своего владыки. Видит он — дело плохо, — вы что, шепчет, с ума сошли? Не знаете, где мы находимся? Не видите, «откуда» я вышел? Знаю, говорю, и очень даже вижу, «откуда» вы вышли, а только я говорю, истратился — ехал сюда и мне насчет прихода... Отстаньте, говорит, вы со своим приходом! Не от меня это теперь зависит, идите к Татаринцевой... А сам все прибавляет шагу и, вижу, скоро совсем убежит. — Ну, говорю, владыка, не ждал я такой подлости и нет вам, говорю, прощения ни во веки веков!...  Так и расстались мы. Воротился я домой стали мы снова судить — рядить: как бы приход выхлопотать?  Только недолго судили - рядили. Не прошло недели, являются ночью трое: — Кто тут живет? Ну, я уже вижу, за кем, говорю: что же вы спрашиваете, сами, чай, знаете. А вот, говорят, тебе, батюшка ордер... одевайся. Вот тут я и попал в Колыму на 10 лет... За сокрытие социального положения и проживание по чужому паспорту.

Сергей Климушин
Газета «За Родину» Псков №152(247), суббота-воскресенье, 3/4 июля 1943 года, с.5.