А.И. Деникин «Поход и смерть генерала Корнилова»



Автор: Анна Соколова
Дата: 2018-01-18 09:26
Нервно подергивается Кутепов и куда-то уходит. Через четверть часа возвращается.
- Нашли сухари и рис. Что же, прикажете бросить и не варить каши? Никто не возразил. Тяжелая обстановка гражданской войны вступала в непримиримые противоречия с общественной моралью. Интендантство не умело и не могло организовать правильной эксплуатации местных средств в селениях, которые брались вечером с бою и оставлялись утром с боем. Походных кухонь и котлов было ничтожное количество. Части довольствовались своим попечением, преимущественно от жителей подворно. К середине похода не было почти вовсе мелких денег, и не только приварочные оклады, но и жалованье выдавалось зачастую коллективно 5-8 добровольцам 1000-рублевыми билетами, впоследствии и пятитысячными, а организованный размен наталкивался всегда на необоримое недоверие населения. Да и за деньги нельзя было достать одежды, даже у казаков; иногородние не раз скрывали и запасы, угоняли скот в дальнее поле. Голод, холод и рваные отрепья – плохие советчики, особенно если село брошено жителями на произвол судьбы. Нужда была поистине велика, если даже офицеры, изранив в конец свои полубосые ноги, не брезгали снимать сапоги с убитых большевиков. Жизнь вызвала известный сдвиг во взгляде на правовое положение населения не только в военной среде, но и у почтенных общественных и политических деятелей, следовавших при армии. Я помню, как одни из них в брошенном Филипповском с большим усердием таскали подушки и одеяла для лазарета… Как другие при переходе по убийственной дороге из Георгиеафипской в аул Панахес силой отнимали лошадей у крестьян, чтобы впрячь их в ставшую и брошенную на дороге повозку с ранеными. Как расценивали жители эти факты, этот вопрос не вызывает сомнений. Что же касается общественных деятелей, то я думаю, что ни тогда, ни теперь они не определяли этих своих поступков иначе как проявление милосердия.



В этот сложный и больной вопрос примешивались еще обстоятельства чисто психологического характера. Чрезвычайно трудно было кубанскому казаку или черкесу, которых большевики обобрали до нитки, у которых спалили дом или разорили дотла хозяйство, внушить уважение к «частной собственности» большевиков, которыми они чистосердечно считали всех иногородних. Мой вестовой – текинец – был до крайности изумлен, когда я в том же Филипповском, в брошенном доме, выгнал его из кладовки, где он перебирал в сундуке хозяйское добро – добро того большевика, который встретил нас огнем, потом бежал, оставив «добычу». Оттого отношение к станице и аулу было иное, чем к селу, к казачьему дому иное, чем к хутору иногороднего. В одном только отношении не было разницы между «эллином и иудеем» - в отношении лошадей. Совершенно одинаково кавалеристы – добровольцы, казаки, черкесы, по прочно внедрившимся навыкам еще европейской войны, «промышляли» лошадей для посадки спешенных – у всех и всеми способами, считая это не грехом, а лихостью. Так, впоследствии, в марте 1919, когда временно развалился донской фронт, а 2 кубанских корпуса были брошены в Задонье, чтобы остановить вторгнувшиеся туда большевицкие силы, «младший брат» увел у «старшего» много табунов – тысячи голов добрых донских коней. Наконец, армия состояла не из одних пуритан и праведников. Та исключительная обстановка, в которой приходилось жить и бороться армии, неуловимость и потому возможная безнаказанность многих преступлений давали широкий простор порочным, смущали морально неуравновешенных и доставляли нравственные мучения чистым.

Стр. 136-137: (о реквизициях в Гражданскую войну)