Впечатления генерала вермахта о войне СССР в 1941 году



Автор: sogenteblx
Дата: 2016-05-27 09:11
Частные письма генерала вермахта Готхарда Хейнрици (25 декабря 1886, Гумбиннен, Восточная Пруссия — 13 декабря 1971), германского военачальника времён Первой и Второй мировых войн своей жене Гертруде показывают разгорающийся кошмар противостояния между немцами и русскими. С июня по конец августа 1941 года. Отбирал самое любопытное по теме «впечатления от РККА и жизни в СССР». Вообще можно переводить страницами, богатый источник. Осенние месяцы там ещё интереснее, так что (в зависимости от интереса) возможно продолжение. Мои примечания даны в квадратных скобках. На русском публикуется впервые.

 

Письмо жене (германо-советская демаркационная линия), 21 июня 1941 года.


Когда это письмо будет отправлено, начнётся новая кампания. […] Никто не знает, чего ждать от нового противника. Во время войны с Финляндией русское руководство показало себя достаточно слабым. Рядовой боец, наверное, не является слабым оппонентом, как это было им продемонстрировано в начале Великой войны. Говорят, что боевой дух там вполне на высоте. 22 июня XXXXIII армейский корпус, которым командовал Хейнрици, пересёк Буг. Корпус составил южный фланг во время битвы за Белосток, дальше двигались на восток. В битве за Белосток (до 1 июля) и Минск (до 8 июля) РККА потеряла 324,000 человек пленными, 3,300 танков и 1,800 артиллерийских орудий. До 4 июля корпус Хейнрици был частью 4-й армии (Клюге), потом его передали 2-й армии (Вайхс).

Отчёт семье (восточнее реки Буг), 23 июня 1941 года.

Вчера против нас стояла русская дивизия, которую мы застали совершенно врасплох до того, как разбили её. Массы солдат бродят повсюду по бескрайним лесам и бессчётным крестьянским хозяйствам, часто стреляют со спины. Русский — коварный солдат в целом. Поэтому наши парни проводят зачистки, без пощады. […] Повсюду наши ребята забирают у крестьян лошадей для наших повозок, что вызывает плач и вой в деревнях. Вот так «освобождают» население. Но нам нужны лошади, а крестьяне, возможно, получат позже какие-то деньги.

Отчёт семье (восточнее реки Буг), 24 июня 1941 года.

В общем и целом, создаётся впечатление, что русский отводит свои силы на восток. В бою он стойкий противник. Он куда сильнее, чем французский солдат. Предельно выносливый, хитрый и коварный. Некоторые из наших потерь нанесены русскими, стреляющими по нашим бойцам со спины. Взятые нами пленные, пока что лишь несколько сотен, происходят из разных этнических групп. Среди них есть люди, которые выглядят как китайцы, нежели чем русские.

Отчёт семье (Лысков), 4 июля 1941 года.


Война в России неслыханно кровава. Враг понёс потери, невиданные до того в этой войне. Русским солдатам их командиры сказали, что все они будут нами расстреляны. Вместо сдачи в плен, они стреляют по каждому немцу со спины. Это вызывает ответные контрмеры с нашей стороны, достаточно жестокие. Процесс ускоряется тем, что сотни людей теряют свои жизни. Венчает это непонятный ландшафт: всюду леса, болота, поля со спрятавшимися в них русскими. Короче, тут не очень хорошо. Три дня назад, после того как мы зачистили лес и взяли в плен 4,000 спрятавшихся русских, я ехал по насыпи в болоте. По обеим сторонам росли плотные кусты ольхи. Болото было по колено. Внезапно русский с винтовкой в руках выпрыгнул на дорогу где-то шагах в ста перед нами. Спустя лишь несколько секунд, 7 или 8 таких же парней последовали его примеру. Никто не мог сказать, нет ли там ещё других. Для них расстрелять нашу машину на дороге было бы детской забавой. Их 10, нас 3. Они прятались в кустах, мы же ехали по открытому пространству. Минуту мы совещались, что же делать. Лес молчал. Просто по случаю, две другие машины из наших — наше подкрепление — проезжали мимо. Вот теперь мы пошли на русских. Но мы не смогли их найти. Они спрятались в непроходимом болоте.

Письмо жене (Лысков), 5 июля 1941 года.

Мы расположились в аптеке, принадлежащей старому еврею. Он рад, что избавился от большевиков. Очевидно, что они очень плохо обращались с людьми, у которых была собственность. Мы видели лишь несколько больших хозяйств и имений. Всех владельцев уничтожили большевики, хозяйства запущены, разрушены, заброшены и вообще в ужасном состоянии. Их использовали в качестве бараков для рабочих или времянок. Русские солдаты не похожи на убеждённых большевиков. Пленные в основном жалуются на плохое питание и то, что начальство с ними плохо обращалось. Ясно, что не существует никакого реального «народного сообщества» [в оригинале стоит немецкий термин Volksgemeinschaft]. Комиссары мешали солдатам дезертировать и заставляли идти в бой под дулом пистолета — солдаты в ответ забили комиссаров до смерти.

Письмо жене (Козов), 6 июля 1941 года.

Прежде всего, невероятное состояние дорог. Господи, это территория севернее Припятских болот — просто проклятая.[…] Русский, что был прямо перед нами, теперь уничтожен. Всё было невероятно кроваво. В некоторых случаях мы не давали им никакой пощады. Русский словно зверь обращался с нашими ранеными солдатами. В ответ, наши парни пристреливают и забивают всё, что носит коричневую униформу. Необъятные леса до сих пор полны солдат из разбитых дивизий и беженцев, некоторые из них не вооружены, некоторые — вооружены, и они невероятно опасны. Даже когда мы направляем дивизии через эти леса, 10,000 из них умудряются избежать пленения, скрываясь на непроходимой территории. Сталин отдал приказы отступающим войскам уничтожать всё, что мы сможем использовать. Так что опять грабёж и всесожжение как во времена Наполеона, и, в какой-то мере, как в 1915 году. Согласно моему начальнику, генерал-полковнику фон Вайхсу, лишь два помпезных здания, построенных при Советах, ещё остались в Минске, в городе, где живёт 200,000 человек. Всё остальное сожжено. В Козове, где мы квартируем, осталась лишь треть домов. Красные комиссары сожгли центр города. Население, наверное, это уже достало, это для них четвёртый раз, начиная с 1915 года! На южном фасе дела не так хорошо, как тут, на центральном направлении фронта. На Украине русский отходит по плану и системно, так что много чего может уничтожить. Он слишком крепок, не пересилить. Следующая большая оборонительная позиция у него, похоже, на Днепре.

Письмо жене (Ляховичи), 8 июля 1941 года.


Этим вечером первый раз искупались. Настоящее наслаждение. Деревня, где стоим, Ляховичи, расположена в одной из этих типичных болотных долин, с маленькой речкой. […] Сегодня нам пришлось казнить коммунистку, которая за нашей спиной ухаживала за ранеными русскими и всеми средствами боролась против нас. Такая тут война.

Письмо жене (Ляховичи), 8 июля 1941 года.

Дороги забиты остовами и обломками сожжённых русских боевых машин и грузовиков, орудий, амуницией, разлагающимися лошадьми. […] Мы до сих пор находим блуждающих по лесам русских. Но никто не знает, сколько ещё прячутся там же. Невозможно прочёсывать эти леса и болота. Русские из разбитых дивизий не хотят ничего другого, кроме как попасть домой в качестве гражданских лиц и вновь быть крестьянами. Они не хотят, чтобы их отправили в Германию как пленных и не хотят думать о войне.

Письмо жене (Капыль), 11 июля 1941 года.


Теперь мы в настоящей России. Капыль — название сегодняшней деревни. Всё совершенно прогнившее. Узнаём признаки большевистской культуры. Мебель очень примитивная. Мы обычно живём в пустых помещениях. Стены и потолки покрыты нарисованными звёздами Давида [очевидное искажение оптики, скорее, просто советскими звёздами]. Церкви используются в качестве залов для политических собраний. В каждой деревне есть большие партийные дома, восхваляющие Сталина и Ленина как любимцев народа, детей, женщин, рабочих, солдат и т.д. В городах на рыночной площади в центре обычно стоит памятник Сталину, сделанный из цемента, очень напоминает старого Гинденбурга. Магазинов нет. Крестьяне должны работать на общество; они получают 1 урожая натурой и 80 рублей в год. Килограмм масла стоит 36 рублей! Также в качестве платы за работу каждому товарищу полагались кое-какие предметы, которые он получить на госскладе, что есть в каждом городе: т.е. мыло, сигареты, носки, 1 костюм в год! Таков советский рай. Никто не осмеливается говорить открыто. Все боятся разговаривать. Они депортировали 15-летних детей на работы в шахтах где-то на Дону. Эти дети больше никогда не слышали о своих семьях и наоборот. Некоторых из них — которые теперь солдаты — мы захватили в плен. Теперь здешнее население надеется избавиться от давления. Очень плохо, что мы не можем общаться с ними. Это причина многих ошибок. В это же время большевик сражается на Днепре. Он уже пересёк реку в некоторых местах. Для нас это значит бежать вдогонку, бежать, бежать, пока языки на плечо не повесим. Я думаю, что они не будут больше использовать пехоту после войны. Человеческая мощь и мощь мотора всё-таки слишком разные. [Сын] Хартмут дерётся на Днепре. Да сохранит его Господь.

Письмо жене (Слуцк), 13 июля 1941 года.

Вчера летал в Минск. На высоте 600 метров — красота. Потрясающий вид, бесконечные леса, реки извиваются как черви, марширующие колонны, что меньше чем игрушка. В Минске, наполовину разрушенном, уцелело лишь несколько многоэтажных советских дворцов, дом гауляйтера, здание университета, дом Красной армии. Кичливые, неказистые дворцы, все увешаны картинами, восхваляющими Сталина, Ленина, Калинина и других… Все церкви тут, в настоящей России, уничтожены. С колоколен сняты кресты. Здешняя слуцкая грекокатолическая церковь была уничтожена. Используя старые кирпичи от церкви, на том же месте строится дом гауляйтера. Романская католическая церковь была превращена в завод по разливу минеральной воды. Протестанскую церковь объединили с ещё одной фабрикой. Из того что пока мы видели, все божьи дома в деревнях переделаны в пожарные депо или склады. Снизойдёт ли гнев Господа на этих разрушителей? Скоро втянемся в эту скверную борьбу против банд и нам придётся зачищать леса. В середине июля наступление XXXXIII корпуса застопорилось под Бобруйском. Корпус втянулся в позиционные оборонительные бои.

Письмо жене (Бобруйск), 20 июля 1941 года.


Русский очень силён и дерётся отчаянно, наущаемый своими комиссарами. Сражения в лесополосе особенно плохи. Внезапно русский появляется отовсюду и открывает огонь, атакует колонны, отдельных бойцов или посыльный транспорт. По любым стандартам, война тут очень тяжёлая. Прежде всего, невообразимые транспортные трудности, протяжённые пространства, бесконечные леса, языковая проблема и т.п. Все предыдущие битвы были, скорее, детской игрой по сравнению с тем, что сейчас. Наши потери значительны, а у русских много, много больше…

Письмо жене (Бобруйск), 22 июля 1941 года.

Вчера заставили врага отступить, русский 66-й корпус, который наступал в направлении на Бобруйск. К сожалению, им удалось улизнуть из готовившегося окружения. Мы им хорошо всыпали, но это опять не полномасштабная победа. Нас немного подвели войска. Они слегка подавлены из-за тяжёлых и трудных боёв. Русские банды, которые теперь повсюду в лесах, являются отличительным знаком этой войны. Они атакуют отдельных солдат, но не смеют приближаться к большим частям. Хотя они тоже несут потери, когда сражаются в лесах. Русские коварно сражаются во всех битвах. На кукурузном поле они припадают к земле, притворяются мёртвыми и стреляют по нашим солдатам со спины. В ответ, наши парни убивают русских без пощады. Никогда ещё не было такого военного похода, как этот.[…] Хочется надеяться, что русское сопротивление в один из дней сойдёт на нет; даже для них ситуация далека от желаемой. Как раз наоборот, она выглядит плохо. Второй раз они смогли прорваться в нескольких местах. Но отрезанные войска сражаются упорно и непохоже, чтобы русская воля к сопротивлению была сломлена, или что народ возжелал избавиться от своих большевистских вождей. На сегодня есть причины полагать, что война, даже в случае захвата Москвы, продолжится где-нибудь в глубине этой бесконечной страны.

Письмо жене (Бобруйск), 26 июля 1941 года.


Могу сказать лишь то, что Господь меня спас. Три дня назад я наблюдал за атакой, когда русский 10,5 см снаряд взорвался в 25 шагах от меня и сбил меня с ног. Я часами был наполовину оглохший. Потом русские танки показались позади командного пункта. И наконец самолёт, который должен быть доставить меня назад, взорвался и сгорел в 2 шагах от меня. Достаточно для одного утра.

Запись в дневнике (Бобруйск), 30 июля 1941 года.


Враг напротив нас — на удивление активный и крепкий парень. Он атаковал 134-ю дивизию сегодня ранним утром, хотя и не в полную силу. 75 перебежчиков перешли к нам несколько часов спустя. Это уму непостижимо, и всегда одно и то же: в целом русский сражается с фанатичным упорством. Как индивид же он подчёркивает свою усталость от войны, своё желание перебежать, свою ненависть к комиссарам, что заставляют идти в бой под дулом пистолета. Эти две линии несочетаемы. Если последняя из них истинна, то падения недолго ждать…Моему корпусу приходится выбираться из трудной ситуации. Бесконечные бои в лесах будут концом для наших войск. Большевистский способ ведения войны «булавочными уколами» подкашивает их; даже лучший солдат не может отбить атаку в лесах и болотах.

Письмо жене (Бобруйск), 1 августа 1941 года.

Мы недооценили русского. Всегда говорилось, что у него убогие вожди. Ну, они проявили свои способности к руководству в том смысле, что наши операции затормозились, а наши бойцы боятся их коварных нападений. Каждый день около 100 человек перебегают на нашу сторону. Может, всё и рухнет резко в один день, когда простые солдаты больше не захотят сражаться. Они продолжают говорить, что не хотят воевать, но что их заставляют комиссары. Это всё как-то сбивает с толку. Неслыханная сила беспощадно мобилизует все свои мощности и без сожаления посылает их в бой. Пока что русские были куда как успешнее, чем любой из наших прошлых противников. Наши потери значительны. Кампания против России забрала как минимум столько же жизней, сколько все прочие кампании вместе взятые. Пока что нельзя сказать, как дела пойдут дальше. По ощущениям, русский не хочет сдаваться, как это сделал француз. Возможно, что нас ждёт позиционная война в глубине России во время зимы. Одна мысль заставляет всех ожидать этого. Всё здесь предельно примитивное. Бобруйск, город с населением в 91,000 человек — большая часть эвакуировалась — это дыра, состоящая по большей части из деревянных построек. Центральная улица напоминает мне о Кёнигсберге и Nasser Garten [бедный рабочий квартал]. Никакой мебели. У людей ничего нет, т.к. у них всё отобрали за последние 20 лет. Наши переводчики говорят нам, что люди счастливы, что тут теперь немцы. Никаких сомнений нет в том, что для всего мира будет благом, если большевизм, его методы и его последствия будут стёрты с лица земли. Это кошмар. Это отвратительный зверь, что яростно защищает себя.

Письмо жене (Бобруйск), 3 августа 1941 года.


Поразительно, как же крепко сражается русский. У него соединение наполовину уничтожено, но он наполняет его свежими бойцами, и они вновь атакуют. У меня нет понимания, как русские это делают. Пленные настаивают, что всему виной давление комиссаров, которые расстреливают любого, кто не подчиняется. Но этого же недостаточно, чтобы вечно держать войска в тонусе. Наше стремительное наступление превратилось в медленное ковыляние. Невозможно предсказать, как далеко внутрь России мы пройдём, пока сопротивление такое же упорное, как сейчас. Может, в один день оно и прекратится. Пока же, тем не менее, это какое-то переходное состояние… Иногда мы думаем о зиме, и что она принесёт. Почти точно, что мы останемся в России. Совсем маловероятно, что большевики пойдут на мировую или избавятся от Сталина. Так что нам тут предстоит провести зиму, будучи втянутыми в позиционное противостояние по всей протяжённости линии фронта. Хорошая перспектива. 5 августа 1941 года XXXXIII корпус снова пошёл в наступление. Наступая от Бобруйска, пересёк Березину и Днепр и участвовал в окружении Гомеля; битва закончилась 24 августа, 78,000 красноармейцев попали в плен. Эта битва проложила путь к будущему киевскому окружению.

Письмо жене (без места), 9 августа 1941 года.

5 августа мы атаковали войска напротив нас и заставили их отступить на 40 километров. Противник сразу откатился, что упростило сражение, мы этого не ожидали. Однако всё же мы потеряли 400 человек. Этого хватит для такой битвы. В итоге, русская кавалерийская дивизия попыталась прорваться, но мы смогли отбить их атаку, и они понесли тяжёлые потери. С тех пор одинокие лошади бегают повсюду. Они нам очень пригодятся, т.к. мы потеряли 90 своих лошадей позавчера, когда по нам по ошибке отбомбились свои же. К сожалению, погибли и многие бойцы. Очень досаждает новая привычка русских минировать дороги, уже нанесла достаточный урон. Враг напротив нас, с которым столько возились, наконец-то полностью уничтожен, и у него осталось совсем мало сил. Нам даже повезло захватить две русские командирские машины из штаба с их дивизионным писарем. Девушка-машинистка в синей юбке и белой блузке сбежала в последний момент. Писарь рассказал нам, что несколько дней назад командира их дивизии разжаловали за слабое руководство и послали командовать одним из полков его бывшей дивизии…Завтра мы начнём новые сражения. Русский очень крепко получил. Это почти чудо, что он раз за разом находит силы для сопротивления, несмотря на понесённые потери и урон. Теперь всё зависит от того, кто будет упорнее.

Отчёт семье (северо-западнее Гомеля), 18 августа 1941 года.

Судя по приказу, который мы захватили, мой первый визави, генерал, командующий 66-м корпусом, был судим военным трибуналом в начале августа [явная ошибка: ничего такого в биографии генерал-майора Фёдора Павловича Судакова не значится]. Вчера начальник штаба 63-го корпуса со своими двумя комиссарами попытался убежать. Когда они не сдались, наши солдаты их застрелили [вновь ошибка: полковник Алексей Леонидович Фейгин был пленён двумя солдатами 13-й роты 487-го пехотного полка 267-й пехотной дивизии, представился и показал удостоверение; 20 августа был допрошен, после чего отправлен в штаб армии; возможно, что комиссаров и правда расстреляли]. Всё тут идёт к кульминации. Развал вырисовывается. После победы под Гомелем, командование XXXXIII корпуса было ненадолго переброшено под Стародуб, прежде чем в конце августа их перевели южнее, к территории севернее Чернигова.

Письмо жене (под Стародубом), 23 августа 1941 года.


Русский демонстрирует ударостойкость несмотря на все его поражения. Вчера читал заявление русского главнокомандующего, который сказал, что они будут продолжать сражаться, даже если Москва падёт. Полагаю, он прав. Изменения настанут только тогда, когда система в России сломается изнутри. Я сомневаюсь, что условия для этого уже сформированы. Кажется, что внушающая ужас русская система террора заставляет умолкнуть любую оппозицию. Можно допустить, что вследствие нашей неожиданной атаки против России многие русские, даже те, кто против Сталина, поменяли свои взгляды и поддерживают своего вождя из чувства патриотизма… Мы сейчас находимся на другом участке боевых действий внутри нашей армии, с другими дивизиями. Мы почти на 200 километров глубже в России. Города совершенно сожжены. Мы стоим — не назвать это «живём» — в самых унылых и самых опустошённых деревнях. Сегодня я квартирую в классе, поскольку самые чистые здания обычно — это школы. Все дома совсем захудалые. Со слов жителей, они нарочно старались сделать всё внешне уродливым и бедным, чтобы их не осудили за то, что они богачи… Война тут дорого нам обходится. Была ли она необходима?

 

С новой оперативной позиции севернее Чернигова, XXXXIII армейский корпус медленно с боями пробивал себе путь на юг. Был получен приказ наступать на юго-восток в направлении Киева, который был оккупирован 19 сентября; целью было закончить окружение советских сил. 17 сентября — до окончания киевской операции, что произошло 25 числа (665,000 пленных, 884 танка, 3,436 орудий) — командование корпуса было отведено.

Письмо жене (севернее Чернигова), 1 сентября 1941 года.


Уже дня два вновь идут тяжёлые бои. Нас опять перебросили на юг, и мы на северной границе Украины. Наша задача сложна, тем труднее она в свете ограниченности наших сил. Русский отбивается с большим упорством, контратакует. Его артиллерия особенно хороша. Пока пишу это письмо, слышу, как рвутся снаряды. Три дня назад русский на четверть часа прижал нас плотным огнём. Вдобавок были авианалёты на нашу деревню, потеряли несколько человек, включая коменданта нашего штаба. Для письма трудно найти и время, и покой в душе. Ситуация постоянно меняется, и всё время новые трудности. Так беспрерывно уже 10 недель. Больше всего я восхищаюсь простым пехотинцем, который через всё это тут проходит, днём и ночью, не имея даже нормального размещения. Хотя бы погода достаточно благоприятна. Целое лето всё время было тепло, кроме буквально нескольких дней…Я убеждён, что эта война затянется надолго. Окончания в этом году не будет. Русский ждёт зимы. За это время он реорганизует свою потрёпанную армию и весной снова пойдёт в наступление по команде британцев или по собственному желанию. Британцы и американцы счастливы, что национал-социалисты и большевики ослабляют друг друга, и надеются, что они больше не будут представлять опасности. В любом случае, нам нужно готовиться к ещё одному году войны.

Отчёт семье (около Чернигова), 12 сентября 1941 года.

Состояние русских войск, с которыми мы столкнулись, без сомнения, за последнее время ухудшилось. В особенности русская пехота — дикая толпа, мешанина из формирований, бывших под рукой и слепленных воедино, что брошены в битву. Полки, пополненные еле обученным свежим составом; дивизии, состоящие из бойцов, оставшихся после разгрома двух или трёх других дивизий, — это обычное дело. Танковые корпуса действуют как пехота, потому что танков больше нет; аэромобильным бригадам не с чем приземляться. Тем не менее, нашим ослабленным частям до сих пор противостоят массы людей. Кто-то однажды сказал, что если из тысячи стреляющих идиотов лишь пятьдесят попадут по нашим храбрым парням, то тогда мы пострадаем от этих потерь больше, чем противник. Увы, русская артиллерия очень хороша. Они много попадают и, к сожалению, очень часто меняют позицию. Пилоты тоже удалые и летают даже в ужасных погодных условиях. Лишь после того как наши истребители сбили 15 их самолётов, мы смогли немного перевести дух. Нам, немцам, в особенности не нравится русский коварный стиль ведения боя. Русского редко увидишь на открытом пространстве, а даже если и так, то он прячется в кукурузных полях. Большую часть времени он ползёт через лес, через кусты и через болота. Русский нападет из засад, эти люди вцепились к непроходимую местность как вши и нельзя от них избавиться даже если дважды прочесать территорию. Так что такая война очень многого требует от наших войск. Нужно снять шляпу перед ними и их усилиями. Они ежедневно атаковали 11 недель подряд, иногда с утра, иногда в полдень, и вечно противник перед тобой, и каждая ночь проходит в напряжении, придут эти ребята в коричневой форме или нет, и каждый день сыплются огромные, оглушающе рвущиеся снаряды, и каждую ночь проводишь на холоде и в сырости, и помимо этого ещё продираешься сквозь грязь по колено или полностью покрываешься пылью — это неслыханные усилия. Никто и вообразить не может, сколького мы требуем от наших солдат, если только сам не прошёл через подобное. Непонятно поведение русского командования. Они совершают поступки, суть которых мы не можем постичь, и которые кажутся достаточно неразумными. Например, любой, кто не удерживает позицию, будет расстрелян. Когда мы спросили русского начальника штаба 63-го корпуса [допрос полковника Алексея Леонидовича Фейгина см. тут], почему он не отвёл свой корпус, пока ещё был запас времени, он ответил: он дважды запросил разрешение на отход у своих армейских начальников. (Никто по ту сторону не может поступать по собственной инициативе; они должны запрашивать разрешения у вышестоящих). Его армия оставила его запросы без внимания, и отправила посыльного назад. Вот так военачальники избегают ответственности! В результате, русский 63-й корпус остался в Гомеле и был потерян. Похожим образом и у нас несколько дивизий застряли на бессмысленной позиции. У людей на той стороне есть выбор: быть убитым по приговору военного трибунала, быть убитым комиссаром или быть убитым немцами. Комиссары каждый день часами твердят бойцам, что мы не только гарантированно их расстреляем, но и сначала будем их пытать. Вот поэтому русский солдат и защищает себя столь яростно, потому что от нас он ждёт ещё более лютой смерти. Этот примитивный народ всему верит. Помимо прочего, пленные убеждены, что Россия будет продолжать эту войну даже если мы дойдём до Волги. По их словам, для большевизма это вопрос жизни и смерти, и о компромиссе не может идти речи. Людей достаточно. И это правда: на оккупированных территориях мы видели только стариков, женщин и детей. Всех мужчин забрали, и они стали либо солдатами, либо рабочими на фабрике. Я также убеждён, что жестокая воля их вождя сделает всё, чтобы устоять. Они в особенности надеются на зиму, которая нас задержит, а русским даст время и возможность для реорганизации. Для нас логичным выводом будет вдарить по русским посильнее, прежде чем дороги станут непроходимыми, так чтобы у них были большие потери, а реорганизация стала бы — хотя бы — трудной из-за новых потерь. Я бы хотел думать, что это возможно. Состояние вражеской армии и зачастую странные ошибки их командования дают основания для надежды. Тем паче, если мы сможем уничтожить оборонительную промышленность в большем объёме — что вовсе не является невозможным. Две недели были на территории северной Украины, неподалёку от Киева. На карте страна отделена от Белоруссии демаркационной линией, все связующие дороги уничтожены. Есть лишь несколько основных дорог, а все придорожные мосты уничтожены. Погода всё ещё тёплая, дороги наконец подстыли. Если в Белоруссии земля с песком, то на Украине глинозём. Люди лучше одеты. Неделями наблюдали женщин, которые бегали вокруг с голыми ногами, а здесь они носят высокие сапоги. Деревни как минимум 2 километра в диаметре, иногда от 8 до 10 километров. Вокруг них растут табачные и подсолнуховые поля (и вновь ещё одно популярное место, где любят прятаться русские солдаты). Все жуют семена подсолнуха, жуём и мы. Кстати, как и везде, начиная с германской границы, мы видели большие стада скота. Свиньи свободно бегают по улицам и в домах, часто они заражены трихинеллёзом. В зерновых недостатка нет, хотя по нашим меркам земля плохо обработана. Так что мы надеемся много извлечь из завоёванных территорий в следующем сезоне. Сейчас пируем с мёдом, которого тут в изобилии. Куры и целые стаи гусей бродят у окрестностей деревень. У колхозной системы есть преимущество: большие поля, схожие с нашей системой землевладения, замещают систему малых земельных наделов, находящихся в собственности отдельных крестьян. Это более эффективный способ кормления населения. Но как только мы занимаем деревню, первое о чём нас спрашивают деревенские — «Когда мы получим назад свою землю, что у нас отобрали?». Кроме того, всё здесь находится в ужасном и запущенном состоянии. Все пытаются жить как можно беднее, чтобы не быть осуждённым или расстрелянным как собственник. Соответственно, дома и квартиры, по большей части, находятся за гранью описания. Крестьянин, что не присоединился к колхозу, а хочет работать сам по себе (это возможно, если обрабатывать очень маленький участок земли, т.е. такой, который будет кормить одну корову), вообще не получает соломы для своей крыши и древесины для починки своего дома и сарая, и вынужден платить большие проценты в виде разнообразных налогов, которые принуждают его внедриться в систему. Это приводит к горькой нищете. Однако куда хуже страх людей, боязнь партии и её представителей. Никто не осмеливается сделать что-то по собственной воле, а ждёт команды, чтобы не быть наказанным. Так вот — «по приказу» — у них начинался сенокос, независимо от погоды. Можно только гадать, какой урон такое количество бюрократии нанесло сельскому хозяйству. Лишь одна вещь тут в России является высококачественной — школьные здания. Большие, светлые, просторные и чистые без исключений. Даже в самой маленькой деревушке школа хорошо оснащена материалами для преподавания физики. Мы квартируем только в школьных зданиях, потому что это самое лучшее размещение из возможных. Недавно были в деревне под названием Седнев, что на реке Снов, где когда-то казачий гетман […] владел примерно 240,000 моргенов [150,000 акров] земли. Теперь замок совершенно пуст, разрушен и разорён. Родившийся на Украине приват-доцент из Кёнигсберга по фамилии Бейтельсбахер [подробнее о нём см. расследование Игоря Петрова], сейчас лейтенант из нашего разведотдела, в детстве посещал это место вместе с родителями и рассказал нам о богатстве замка, о чудесном парке (теперь непроходимая чаща), о библиотеке с ценнейшими рукописями и о здешней грандиозной жизни в старые времена. От этого ничего не осталось. Лишь стоит старая 400 лет липа, вся перекрученная, да рядом с ней бюст национального украинского поэта, что жил в поместье гетмана 250 лет назад. Наши солдаты обезглавили статую. Они подумали, что это Сталин!

Запись в дневнике (около Чернигова), 13 сентября 1941 года.

Вчера прошли через Чернигов, вероятно, наиболее страшно разрушенный город. Буквально всё лежит в руинах. Осталось лишь несколько церквей, но внутри всё полностью уничтожено. Разрушения городов в этой войне на Востоке можно сравнить, быть может, лишь с Тридцатилетней войной. Генерал-полковник фон Шоберт наехал на мину и погиб. Манштейн его заменит. Шоберт не блистал, был очень амбициозен, пустоват, но и очень храбр.

Письмо жене (Хотиновка), 15 сентября 1941 года.


Осень готовит нам тяжёлые сражения, а решающей битвы всё нет. Определённо, русский ослаб. Но финальный удар, который, хочется надеяться, серьёзно его подкосит, ещё впереди. И всё же я не верю, что Россия сдастся до наступления этой зимы, даже если в решающей битве мы одержим победу. Страна так огромна, так много людей. Временно русские связывают свои надежды с помощью Америки и Англии. Обе страны сделают всё, что в их силах для поддержки этого союзника, который являет собой важнейший столп в их борьбе. Русский связал весь германский вермахт и нанёс ему существенный урон, в том числе лучшим. Ты бы видела, как устали и вымотались наши войска. Три месяца кошмарных боёв и маршей оставили на них свой след. Мы не можем надеяться на окончание этой кампании, и мы точно не получим отпуск осенью. Помни об этом. Бои в России будут продолжаться до тех пор, пока погода не положит им конец.

Отчёт семье (Хотиновка), 15 сентября 1941 года.


Мы почти окружили русских. Всем, кто попал в огромный мешок западнее Киева, придётся в это поверить. По какой-то причине, которую я не могу понять, русский так расставил свои войска на Украине, что просто приглашает нас пленить их всех. Петля окружения затягивается. В следующие 8 дней можно ждать специального сообщения, говорящего о ещё одной значительной победе. Помимо военного значения, это крайне важно с экономической точки зрения, поскольку обширные пространства Украины — наиболее плодородной части России — попадут в наши руки. Наш переводчик [Бейтельсбахер] настаивает, что Украина может кормить всю Европу. В России без Украины будет голод. Меня это устраивает. В целом, эти победы являются результатом наших сражений, начиная с 4 августа, когда мой корпус начал наступление южнее Бобруйска. Это были первые шаги, а теперь последуют завершающие. Мы уже закрепились глубоко в тылу самой южной русской армейской группировки. Мы уже сражаемся за дороги, которые будут наиболее важны для противника во время отступления. Пока я пишу эти строки, слышу в комнате непрерывный гул артиллерийских орудий. Враг упорно сопротивляется. Однако медленно, но верно его выдавливают, он оставляет одну позицию за другой, прежде чем ему приходит конец. На финальную битву мы здесь не останемся. После того как начали окружение и наполовину завершили его, нас выведут и ещё где-нибудь применят. Нас это не радует. Как и все, мы бы скорее хотели закончить то, к чему готовились месяцами. Киевский котёл был бы кульминацией этих усилий. Помимо этого, мы бы скорее остались тут на юге, вместо того, чтобы перемещаться в холодные северные части страны […] И мы боимся, что там будет куда как неуютнее, чем здесь, поскольку для середины сентября тут стоит вполне хорошая погода. Ночи становятся холоднее, но днём может быть по-настоящему жарко. Территория вокруг значительно чище, дружелюбнее и лучше оснащена, чем неприветливая Белоруссия […] Церкви на Украине всё ещё увенчаны крестами; в некоторых отдалённых уголках даже внутреннее убранство сохранилось. В целом кажется, что большевизация страны не была настолько интенсивной и всеобъемлющей как в остальной России, и остался ещё маленький кусочек независимой жизни. 17 сентября командование корпуса вместе с Хейнрици вывели из-под Киева, где завершалось окружение. Генералу дали несколько дней отдыха в Чернигове, прежде чем 23 сентября направили в регион северо-западнее Брянска — начиналось наступление на Москву.

Отчёт семье (Чернигов), 19 сентября 1941 года.

Сейчас сидим в Чернигове, в русских казармах, с потолка которых по ночам словно «Штуки» нас атакуют клопы. После бесконечного стресса, начиная с 22 июня, для нас это просто отдых. Чернигов, в котором раньше жили 150,000 человек, был городом, который стоило бы повидать. А теперь это буквально груда развалин. Разрушения в русских городах выходят за рамки всего, что до того можно было познать или увидеть. В Чернигове по воле случая уцелели лишь несколько отдельных зданий и некоторые убогие хаты на самом отшибе города. За исключением этого, город представляет собой дымящуюся груду руин, в центре которых возвышаются старые церкви, которым по много сотен лет, чьи двухметровые стены выдержали даже современные снаряды. Но они полностью выгорели. Даже если нет, то они настолько обветшали, опустошены и загажены за время большевизма, что с отвращением отводишь взгляд. А ведь кажется, что когда-то эти церкви были совершенно прекрасны. Среди них есть несколько таких, которые вызвали бы интерес и в Германии благодаря своему дикому барокко, своему размеру и своей странной красоте. Чернигов был местом паломничества, здесь хранилась особенно чудодейственная икона Богоматери. Из подвала почти полностью сгоревшего музея я смог спасти 25 картин… Уровень разрушений в городах в этой стране благодаря большевизму и вдобавок благодаря войне с лихвой превосходит Тридцатилетнюю войну. В сельской местности, с другой стороны, влияние войны малозаметно уже по прошествии всего лишь пары дней. Неважно, насколько тяжело попало по деревням, сколько бедняцких крестьянских хат было снесено и сколько телят, кур и трихинеллёзных поросят было съедено — сельская местность несильно от этого меняется. Лишь учитывая детали и рассматривая отдельные судьбы можно осознать разрушительную силу войны. Наверное, об этом в будущем напишут книги. Города почти совсем покинуты. В деревнях остались лишь женщины, дети и старики. Все остальные бродят по исполинским просторам России, оторванные от своего дома. Согласно нашим пленным, железнодорожные станции забиты толпами людей, и они молят солдат о куске хлеба. Я думаю, что количество смертей из-за болезней и перенапряжения среди этих оторванных от дома людей настолько же большое, как и потери на поле боя. Быть может, эта ситуация, наравне с военным поражением, однажды создаст оппозицию существующей в России системе управления. Однако, как я уже говорил раньше, пока что никаких признаков этого нет. Советов повсюду очень страшатся, их террор так беспощаден, что никто не осмеливается протестовать. Помимо этого, немалая часть молодёжи — убеждённые коммунисты, которые считают, что такие меры необходимы для управления таким примитивным народом как русские. Так что нам придётся оказывать на них долговременное и значительное давление, пока ситуация в России не станет настолько невыносимой, что она парализует любое сопротивление. Потеря Украины, угроза потери индустриальных территорий вокруг Харькова, разделка Петербурга — это шаги на этом пути… Теперь, когда лето закончилось, больше нельзя поплавать и искупаться, и мы страдаем от нашествия вшей, которые допекали нас ещё во время Великой войны. И вновь самая завшивевшая — это пехота, хотя бойцы так вымотались, у них огромные нагрузки и не могут они многого сделать против вшей. Мы используем настоящее время отдыха для того, чтобы разобраться с проблемой настолько эффективно, насколько это возможно. Наша железная дорога, которая на удивление — без расписания, блокировочной системы и иногда со сменой поездов — доходит до места, где мы, даёт нам несколько дней на прожарку от вшей, пока войска переведены ещё куда-нибудь. В настоящий момент отпускаем всех русских пленных из захваченных западных территорий, чтобы они могли вернуться в свои дома [приказом от 27 июля 1941 года, немцы Поволжья, прибалты, украинцы, позже ещё и белорусы из числа советских пленных освобождались; 13 ноября 1941 года приказ был отменён, всего освободили 318,770 человек]. Они там очень нужны, т.к. на селе не хватает рабочих рук. Это ещё и подготовка к созданию новых государств-сателлитов. Британцы как-то предположили, что мы создадим независимую Украину, так же, как и Белоруссию с Балтикой. Теперь у нас есть возможность осуществить это.

Запись в дневнике (около Кричева), 24 сентября 1941 года.


Решающая битва пока ещё не дана. Эти, что наверху, сильно ошиблись насчёт России. Мы можем надеяться лишь на то, что грядущие события подтолкнут общую ситуацию, так чтобы можно было сказать, что Россия действительно нейтрализована. Однако даже в этом случае нет причин загораться надеждам, что внутрироссийская ситуация изменится, что значило бы выход страны из войны. Британия точно восстановилась за это лето. Америке не терпится вступить в войну. Кульминация войны ещё впереди. Это значит, что всё затянется.

Письмо жене (около Кричева), 24 сентября 1941 года.


Мы передвинулись на 250 километров севернее, но всё ещё не достигли нашего нового участка. Нет больше ни полей с табаком, ни полей с подсолнухами, сплошная картошка. Говорят, что регион, куда мы стремимся, славится волчьими угодьями, самыми лучшими на европейской территории России. Это значит, что опять будут леса и болота, а значит, и все сопутствующие проблемы в плане ведения войны и продвижения! Поскольку под Киевом южная армейская группировка русских была практически разбита — за это спасибо не [6-й армии] Райхенау, а нашей [2-й] армии и в особенности моему корпусу — грядущие операции будут иметь особое значение для дальнейшего развёртывания на Востоке. Чем успешнее они будут, тем лучше, поскольку в этом случае русский не сможет восстановиться до следующей весны. Никто из тех, кто узнал Россию, не хочет драться тут в следующем году так, как это было в нынешнем. Каждого немца, что столкнулся с большевизмом, тошнит от него. Война всё так же катится. Если Америка вступит в войну — что, в общем-то, уже произошло — появится новый враг, способный поддержать Британию как минимум с помощью ВВС и флота.

Запись в дневнике (около Кричева), 25 сентября 1941 года.


Летал на «Шторхе» в Клинцы, в расположение армии, 50 минут, пролетал над бронепоездом, который был полностью разбит нашими люфтваффе. Клинцы — полностью сохранившийся город с населением в 40,000 человек, первый целый город, что мы видели, начиная от немецкой границы. Это что-то. Старая, украшенная живописными иконами, деревянная церковь, а перед ней торговые ряды. Население счастливо и благодарно за то, что они снова могут ходить в свою церковь. Помогая им приводить церкви в порядок, мы, увы, не знаем, как использовать это преимущество.

Отчёт семье (юго-восточнее Рославля), 29 сентября 1941 года.

Между тем, по ночам начались заморозки. Даже днём редко видишь больше +4 или +5 на термометре. Вечно серое небо висит над землёй, и холодный ветер задувает в полях. Знающие погоду утверждают, что так будет до конца октября, потом будут дожди до середины ноября, потом речки замёрзнут и растают в конце апреля. Хорошая перспектива! Вы, дома, даже представить себе не можете, что такое жить на улице днём и ночью, как это делают пехотинцы. И они всё ещё носят летний комплект униформы вместо зимнего обмундирования. Возницы уже надели свои овчинные тулупы. Очень странный пошив: плотно облегающий на талии, а ниже идёт колоколообразная плиссированная нижняя часть с овечьей подбойкой. Всё носится наизнанку. Все женщины укрыли головы плотными платками. Они все выглядят так, будто у них зубы болят. На икры они наматывают фланельку или войлок, на ногах у них обувь из рогожи. Они немного похожи на эскимосов! Вот это всё и называется Великороссией. Вот мы где. Перед нами стоят бесконечные леса. Говорят, там волки живут. Ходит слух, что одного уже укусила бешеная волчица. Такое тут вполне возможно, не только же быть вшам и клопам. Мы их даже уже не замечаем. Мы не видели более убогих деревень, чем эти. Низкие и узкие, стоят они в низинах. Все домишки из толстого бруса, даже внутри. Чувствуешь себя охотником на Диком Западе. Печка и место для разогревания пищи — это одна и та же штука, с большим отверстием по центру, в котором горят дрова. Угля нет. Люди используют дерево в качестве топлива. Печка такая здоровая, что тянется вперёд. Поскольку стоит у продольной стены, то делит комнату на две маленьких каморки. Постелью служат деревянные нары. Другое место для сна находится наверху печки, на высоте примерно полутора метров. Похоже, это почётное место. Я так думаю, что когда ударит -30, и мы туда заберёмся.

Письмо жене (юго-восточнее Рославля), 29 сентября 1941 года.


Мы накануне решающего сражения в России. Можно быть уверенным, что нас вновь ждёт большой успех. Пока неточно, достигнет ли он тех масштабов, что были под Киевом. И всё же, дальнейшее развитие общей ситуации на Востоке зависит от наших ближайших достижений. Говорят, что в Киеве ситуация не очень благоприятная, поскольку русские перед отходом запрятали огромное количество мин и взрывчатки, многое взлетело на воздух. Такое ведение боевых действий, свидетелями которого мы являемся, не имеет ничего общего с порядочной войной.

Продолжение следует...