Русская женщина. Об Анне Ахматовой



Автор: Дмитрий Рудин
Дата: 2014-04-24 00:00
Разве эта внучка татарки, так блестяще владеющая стихом, может быть названа русской женщиной? Разве интимная исповедь «Четок» и горькая мудрость «Белой стаи» отличаются каким-то особенным национальным чувством?  Эти вопросы вполне законны даже со стороны тех, кто знает и любит стихи Анны Ахматовой.  Камерная лирика, углубленность в личные переживания, «она и он», как основная тема творчества, - что общего здесь с гармоническим образом русской женщины, хотя бы таким, какой поднимается перед нами со страниц поэм Некрасова?  Да, конечно, Анна Ахматова не из тех богатырш, о которых можно сказать: «Коня на  скаку остановит», «В горящую избу войдет». В ней нет ничего от верной жены и матери, какими всегда были лучшие представительницы нашего народа. В поэзии Ахматовой отсутствует тема материнства. Но зато, как трепещет и переливается в ее стихах другая тема, иной образ, - возлюбленной, очаровательной и лукавой, страстной и жертвенной.  Поэтическое изображение страсти неодинаково в различных национальных литературах. Лирика Ахматовой дает неповторимо своеобразный, истинно русский вариант этой вечной мировой темы. И в этом отношении, хотя бы только в этом, ее стихи глубоко национальны по своей внутренней сути.  Не следует забывать, какое- большое место отводили наши русские писатели мотивам страсти при изображении своих героинь. Трудно представить, о чем пушкинская Татьяна может творить с испанским послом. Зато, как полно раскрывается ее сверкающий образ в первом любовном томлении и смертной муке оскорбленного чувства! А героини Тургенева и Льва Толстого? Как расцветают они, когда к нам доносятся звуки волшебного рога, возвещающего о таинстве любви!  Конечно, величие русской литературы не только и не столько в этом. Для той же пушкинской Тани Лариной, тургеневской Лизы Калининой, толстовской Наташи Ростовой любовь - только один существенный момент духовной жизни. Сквозь любовную тему везде просвечивают более широкие общественные и социальные стремления.  Ахматова совершенно чужда этим стремлениям в своем дореволюционном творчестве. Общественный пафос женских образов нашей классической литературы прошлого века не находит в ее стихах никакого отклика. Другие времена - другие песни. Но зато в плане узко личных переживаний, любовного томления и страдания она продолжает одну из основных тем русской литературы. В сборниках ее стихов раскрывается глубинное обаяние той не рассуждающей и самозабвенной страсти, которая делает любовь русской женщины столь влекущей и столь губительной для иностранца. А раз так, то значит в стихах Ахматовой, при всей условности места и введения, живут силы национального духа, значит ее камерная лирика позволяет приобщаться к тому началу вечной женственности, что воспевали поколения наших писателей.  
В этом то смысле мы и говорим об Анне Ахматовой, как о русской женщине.
И как подлинно русская женщина, она в своих стихах почти не знает счастливой любви:
«Сколько просьб у любимой всегда,
У разлюбленной просьб не бывает…
Как я рада, что нынче вода
Под бесцветным ледком застывает».
Она не знает взаимного счастья, требуя от любви слишком многого, неизменно стремясь к предельному. В этом особая нравственная чистота ее строк, бескомпромиссность выраженного в них чувства. Во имя любви героиня стихов Ахматовой ничего не просит для себя, она готова Целиком слиться с любимым. И в силу этого, она оказывается выше и жертвенней своего избранника. Каким прекрасным и неподкупным самозабвением дышит, хотя бы, стихотворение, говорящее об одном желании:
«Смотреть, как гаснут полосы
В закатном мраке хвои,
Пьянея звуком голоса,
Похожего на твой».
Незачем повторять, что задача женщины не исчерпывается любовью. Но, ведь, не случайно величайшие поэты мира посвятили самые вдохновенные слова любви и возлюбленной. В настоящей высокой любви лучшие стороны человеческой природы раскрываются не менее полно, чем в труде или общественной деятельности. Вот почему ограниченный диапазон Ахматовой не скрывает ее в поэтическом изображении сокровенных источников женского сердца.



Жертвенная и страстная, влекущая возлюбленная и верный друг, одинаковая и в радости и в беде, - такова героиня лучших ахматовских стихотворений. Она возникает перед нами то, как изящная «канатная плясунья», сознающая, что ушедшего возлюбленного ей не заменят «четыре новые плаща», то как нежная «снегурочка», обреченная погибнуть с первым весенним солнцем, но благословляющая свой удел, потому что она была любима. В ее сердце нет чувства мести к любимому и обманувшему, она находит силы перенести обиду и сказать беглецу от любви:  
«Будешь жить, не зная лиха.
Править и судить,
Со своей подругой тихой
Сыновей растить»
И какой бесконечной нежностью звучит ее обращение к тому, кто поднимается до подлинного исповедания любви, кто так же, как и она, опьянен густым и терпким хмелем колдовского напитка:
«Вы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного
Не покину я товарища,
И беспутного и нежного».
Через все встречи, пожатия рук и разговор глаз, она проходит верная и преданная, неизменная и терпеливая. Даже покинутая, она остается до конца верна своим друзьям и с надрывной мукой, как подбитая чайка, следит на холодном берегу за их ускользающими парусами. Но и здесь ее жалобы сдержанны, стонов не слышно. Полынной мудростью звучат строки:
«Знаю, гадая, и мне обрывать
Нежный цветок - маргаритку.
Должен на этой земле испытать
Каждый любовную пытку».
В этой примиренности с судьбой, со своей женской жертвенной долей характерная черта ахматовской лирики. Недаром она с таким волнением говорит, что ей памятна до боли «Тверская скудная земля»:
«И те неяркие просторы,
Где даже голос ветра слаб,
И осуждающие взоры
Спокойных, загорелых баб».
Так, за образом салонной дамы, вновь выступает фигура простой русской женщины, которая признается:
«Муж хлестал меня узорчатым,
Вдвое сложенным ремнем».
Да, это не очаровательная Манон-Леско, а именно русская женщина, со всем своим «бабьим», непосредственным и простым. Такому утверждению нисколько не противоречит исключительная культурность стихов Ахматовой, их отточенная, какая-то рафинированная разумность. Напротив, эта тонкость восприятия только способствует полноте чувства, делает его более земным, плотским. В стихах Ахматовой все конкретно и поражающе просто. В отличие от символистов, стремившихся отлететь от земли в миры иные, она самые интимные переживания умеет передать через обыденную игру бытовых мелочей:  
«Так беспомощно грудь холодела
Но шаги мои были легки;
Я на правую руну надела
Перчатку с левой руки».
Перепутанные перчатки - какая мелочь! А между тем, как ясно в этой мелочи выражается внутреннее смятение отвергнутой возлюбленной. Ахматова не боится даже прозаизмов, зная, что одушевленные ее темпераментом, включенные в общую стихотворную ткань, они приобретают своеобразную поэтическую окраску. «Как соломинкой пьешь мою душу»‚ обращается она к другу, а в другом месте точно запоминает начало любовного недуга:
«Я сошла с ума, о мальчик странный,
В среду, в три часа».
Если в тонкостях психологических деталей проявляется все та же интимная женственность ахматовской лирики, то в вещной конкретности ее образов сказываются влияние Гумилева, пережитое и переосмысленное в совершенно оригинальном плане. Мало наблюдательная по отношению к запахам и звукам окружающего мира, Ахматова умеет отчетливо видеть то, что ее затрагивает и волнует в этом мире, будь это осенний пейзаж, где «Осень ранняя развесила флаги желтые на вязах», или «красногрудая птичка», сидящая «на медном плече Кифареда». Недаром жизнь Ахматовой протекала в Петербурге и Царском Селе. где столь многое восхищает глаз, убеждает в ценности видимого мира, прекрасных дворцов и холодных площадей, строгих набережных и искусно распланированных парков. Ахматова находит особенно волнующие слова, когда говорит про этот «Город, горькой любовью любимый».  Ее покоряют знаменитая арка на Галерной и Медный Всадник. Как будто, от ясной державности петербургского ампира в ее стихах появляется особенная сдержанная точность, такое меткое и благородное влияние словом. И, может быть, в этом одно из самых привлекательных свойств ахматовской поэзии. По крайней мере, смутный, глубоко эмоциональный мир женских чувств и переживаний она первая сумела облечь в совершенные классические формы, наглядно опровергнув тем самым утверждение Блока, что «быть поэтом женщине нелепость». Русская литература давно забыла и Мирру Лохвицкую, и Юлию Жадовскую и Щепкину-Куперник, потускнели под пеплом времени и стихи Зинаиды Гиппиус. только цветы поэзии Ахматовой не завяли и не утратили своего волнующего аромата подлинного большого искусства.  Октябрь 1917 года ликвидировал старт русскую литературу. Кто оказался в эмиграции, как Леонид Андреев, Бунин, Куприн, Мережковский, кто надорвался и погиб, как А. Блок, кто, наконец, умолк для печати, как Ф. Сологуб. Анна Ахматова тоже умолкла на долгие четверть века. Редкие поэтические вечера в кругу друзей, чтение своих переводов из «Песни Песней», изредка, для избранных, отрывок из оригинальных стихов. Только за два-три года перед войной появляется новый сборник стихов Ахматовой. Распятая цензурой поэтесса смогла, помимо части старых, давно напечатанных стихотворении, дать в этот сборник лишь несколько новых произведении. Но и эти немногие, самые невинные, с милицейской точки зрения. стихи, показали, что она осталась верна тому настроению, которое заставило ее после 1917 года вместо любви заговорить о политике. Помните эти обличительные слова:  
«Все расхищено, предано, продано,
Черной смерти мелькало крыло.
Все голодной тоскою изглодано»
. . . . . . . . . . . . .
Как злободневно звучат эти строки, написанные в голодный и свирепый 1921 год! Неудивительно поэтому, что советский сборник стихов Ахматовой был очень скоро изъят из продажи. Неудивительно, что, когда в литературных кругах говорили о творчестве Ахматовой советских лет, предпочитали дипломатически ссылаться на ее остроумный анализ «Сказки о царе Салтане» Пушкина, забывая о подлинных поэтических свершениях. В молчании Ахматовой было не меньше гордости русской женщины, чем в политической борьбе мужчин. Надо много силы духа, чтобы не согнуться перед властью и общественным мнением, если даже это мнение высказывают Фамусовы и Скалозубы из Союза советских писателей. Эти духовные силы Ахматова черпала в глубокой и непоколебимой вере в свой замученный, но бессметный народ. С особенным волнением повторяешь сейчас ее великолепные гордые слова, обращенные к чужеземцу:  
«Ты говоришь - моя страна грешна.
А я скажу - твоя страна безбожна.
Пускай на нас еще лежит вина, -
Все искупить и все исправить можно».
Вспоминается, как Анна Андреевна, уже после ареста своего единственного сына, носящего неприемлемую для НКВД фамилию Гумилев, читала в Москве отрывки из своей новой поэмы. Как далека была религиозно-героическая настроенность этой, совершенной по форме, вещи от тех приспособленческих виршей, которыми обычно угощали аудиторию клуба писателей поэты сталинской муштровки! Сколько недоумения и подавленного смущения вызвало у присутствовавших это произведение, не укладывавшееся в заданные свыше формы. А, когда удавалось, приезжая в Ленинград, увидеть Анну Андреевну в ее родном городе, как дорог был каждому из нас ее «египетский профиль», так подходивший к тонам и линиям северной столицы. И как далека была ее прямая, нестареющая фигура, обычно в черном, почти монашеском платье, от свистопляски, происходившей вокруг. И после каждой встречи с Ахматовой вновь вспоминались сказанные ею когда-то слова:  
«А здесь, в глухом чаду пожара,
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя».
Ахматова - лучшая поэтесса нашей страны. Ее чисто женские стихи убеждают своей неженской силой. Она не изменила своим заветам и жила со своим народом. Большевики убили ее мужа, отняли сына, обрекли на безмолвие. Но они не смогли уничтожить влияния ее поэтического и человеческого образа на души русских людей. Замкнутый и цельный мир ее лирики - это неотъемлемый момент нашей национальной культуры, чистая и страстная исповедь женского сердца.

Дм. Рудин
Газета «Новое Слово» Берлин №51(641), воскресенье, 25 июня 1944 года, с.5.