Унгерн фон Штернберг на допросе



Автор: Владимир Зазубрин
Дата: 2014-01-09 21:54
Он сидит в низком мягком кресле, закинув нога на ногу. Курит папиросы, любезно предоставленные ему врагами. Отхлебывает чай из стакана в массивном подстаканнике. Говорит спокойно, не торопясь.  
— Раз войско мне изменило, я буду откровенен. Режет глаза белый офицерский Георгий, генеральские погоны. Халат яркий, золотистый, лиловый кушак из материи. Острыми концами гнутся мягкие монгольские сапоги. Папиросы очень хорошие, барон не курил таких. Затягивается с удовольствием. Голос тихий. Он знает — его судьба уже решена. Терять нечего. Последние минуты жизни дороги. Не сон ли это? Вместо вонючей и грязной тюрьмы — уютный кабинет, мягкая мебель. Вежливые, интеллигентные собеседники. Один — старый офицер генерального штаба. И это враги? Да, враги. Вежливо, но настойчиво, временами с ласковыми снисходительными советами, старый генштабист умело ведет допрос. Барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг, 34 лет, из Эстляндской губернии, с острова Даго. Окончил Павловское военное училище. Судился два раза при царе — за пьянство и избиение какого-то адъютанта. Лоб у барона высокий, со шрамом. Сабельный удар справа налево. На поединке получил. Усы длинные, висячие, казачьи. Борода бурой щетиной лезет из подбородка. Прическа, косой ряд белокурых волн, не совсем в порядке. И это он? Смертная казнь разных степеней. Ведь это совсем обиженный богом и людьми человек. Забитый, улыбающийся кроткой, виноватой улыбкой. Но это только кажется. Это смерть, держащая его уже за ворот княжеского халата. Это она своей близостью обратила тигра в ягненка. Когти спрятаны, но они еще остры, и они есть.



— Зачем вы выбрали неудобный узкий горный коридор для действий своей конницы?
— Да, да, неудобный. Это моя ошибка.— Барон торопливо соглашается.— Но было соображение.
И это мимоходом. На секунду огоньки мелькнули в больших голубоватых глазах. Он знал, что делал. Сухая тонкая рука скелета с длинными пальцами и такими же плоскими желтыми ногтями с траурной каемочкой жадно тянется к коробочке с папиросами. Допрашивающий — воплощенная любезность. Глаза предупредительно улыбаются.
— Пожалуйста, пожалуйста. Но в крепкой, плотной фигуре в черной гимнастерке, в прямой, упругой спине, в безукоризненной военной выправке — сталь. Холодная и неумолимая.  Ягненок хитро ведет свою линию. Кого выгораживает. Кого пачкает.  
— Были у вас перебежчики от нас, бывшие офицеры?
— Ни одного. Ни одного.— Утверждение категоричное, безапелляционное.
— А комиссары наши как вели себя у вас?
— Из комиссаров очень были хорошие служаки. Хорошо работали.
Кругом вспыхивают улыбки.
— Да?
Большинство наших комиссаров — бывшие унтер-офицеры. Настоящие унтер-офицеры старых учебных команд. Хорошие бойцы.
— Но ведь вы же всех коммунистов уничтожали?
— Безусловно.
— Ну, а комиссары ведь коммунисты?
Барон уклоняется от ответа.
— Коммунистов — я с семьями, чтобы хвостов не оставалось, лишнего балласта. Это уже не первый допрос. Барон выжат уже, как лимон. Он сказал очень многое. Крепкая фигура в черном поднимается с кресла.  
— Ну-с, сегодня вы поедете дальше.
Встает и барон.
Враги раскланиваются. У Унгерна усы растрепаны, бессильно опущены вниз. Начальник штаба, все с той же любезной улыбкой, трогает свои острые, холеные, задорно лезущие кверху.
— Вы разрешите вас снять? — А тон такой, что об отказе не может быть и речи.

— Пожалуйста, пожалуйста, хоть со всех сторон.
После фотографа Унгерн на четверть часа в моем распоряжении. Сажусь на стул, рядом, напротив.
— Я хочу поговорить с вами не как следователь, я не хочу вас допрашивать. Я знаю, допросы вас утомили и, наверное, надоели вам. Я беллетрист, немного историк. Меня интересует только нравственная сторона, идейное обоснование вашей борьбы.
Кажется, удачно. Барон улыбается. Но он недоверчив немного к человеку с красной звездой на груди. Наверное, какой-нибудь «товарищ» безграмотный.
— А вы человек образованный? — Барону нужно знать, с кем имеет дело.
— Немного по печатному разбираю.
— Ну я готов.
— Скажите, почему вы ссылаетесь на священное писание? Зачем нужен был вам апокалипсис? Вы искренне верили?
— Безусловно. Вот вы знаете Конфуция? У него, как и у вашего Ленина, как в коммунизме, ничего нет о боге, о загробной жизни, все только о том, как бы здесь устроить и установить порядок. Учение Конфуция — религиозное учение. Учение вашего Ленина и коммунизм — тоже религия. Я полагал, что с религиозной идеей и такой сильной, как ваша, можно бороться тем же оружием — религией.
Коммунизму я противопоставил христианство.
— Но ваш террор? Разве это по-христиански? С семьями, с детьми?
— Это не террор. Это обычай Востока. У китайца, у монгола враг, глава семьи, неотделим от членов семьи. Убить одного мало восточному человеку, надо всех. Я должен был угождать своим жестоким солдатам. Это я делал для них. Хотя, в конце концов, это была моя ошибка. Так не надо бы. Клубы дыма стоят над бароном. Он делает долгую затяжку. Сосредоточенно молчит некоторое время.  
— Моя идея — создать кочевую монархию от Китая до Каспийсхого моря. Я за монархию. Без послушания нельзя. Николай I, Павел I — идеал всякого монархиста. Нужно жить и управлять так, как они управляли. Палка прежде всего. Народ стал дрянной, измельчал физически и нравственно. Ему палку надо. Вообще белые никуда не годятся. Я за желтых. Желтые, несомненно, победят. У меня жена китаянка. Я за желтых.
— Кто писал, составлял ваши приказы?

— Я приказывал,— неожиданно у барона прорвалось прежнее, вольное. Сжались сухие кулаки. Глаза провалились под нависший тяжелый лоб. Я приказывал. Да, ты приказывал. Не щадил... На секунду почувствовался настоящий Унгерн. Сильный, с огромной инициативой, несомненный организатор, боевик, сорви голова и палач. Палач божьей милостью, по призванию, вдохновенный.  
— Вас просят в Ревсовет! Наша беседа окончена. Барон торопливо вскакивает, оправляет, запахивает халат. На лице прежняя виноватая, тихая улыбка. Смерть напоминает о себе. Барон, придавленный ею, ступает тяжело, немного откидываясь назад... Теперь его уже нет.

Владимир Зазубрин. "На допросе в Штабарме". Зазубрин Владимир Яковлевич (наст. фам. Зубцов; 1895–1937). Русский писатель. Участник гражданской войны (мобилизован в колчаковскую армию; затем перешел на сторону большевиков). Автор ром. – хроники «Два мира» (1921) о разгроме колчаковцев. Осмысление трагич. жестокости революции в пов. «Щепка» (1923, опубл. 1989). Репрессирован; реабилитирован посмертно.