К истории Освободительного Движения



Автор: Старицкий Николай
Дата: 2014-02-10 21:56
14 ноября исполняется 10 лет со дня провозглашения генералом Власовым манифеста Освободительного Движения, так называемого Пражского манифеста Власова. Именно эта дата и этот манифест представляют собой важный этап в развитии Освободительного Движения. Значение этого манифеста с политической стороны заключалось в официальном выражении эмансипации Освободительного Движения, как независимого Российского Национального Движения. Возглавитель его — Генерал Власов — выступил тогда как официально признанный немецкими государственными властями Главнокомандующий союзной с Германией Русской Освободительной Армии и избранный Председатель Комитета Освобождения Народов России, т.е. органа временной общероссийской государственной власти.



 Трагически поздно, осенью 1944 года, произошло это событие, когда уже ни одной пяди России не оставалось свободной от советской власти. Три года сложной политической борьбы были потрачены на эту эмансипацию Освободительного Движения. О трудностях этой борьбы дает представление то обстоятельство, что признание должно было последовать от тех политических догматиков и идеологических доктринеров, державших в руках власть в Германии, которые не только провозглашали «избранность» немецкой расы и «прирожденность» прав немецкого народа на господство над другими, но и построили псевдонаучную концепцию о «низшей славянской расе» и «неполноценном русском народе». Обычно принято считать, что безнадежность военного положения заставила национал-социалистических руководителей Германии пойти на этот шаг тактически, не отказываясь от своих идеологических установок. Это верно, как для самого Гитлера, так и для большинства его политических сотрудников. Однако, до сего времени остался неизвестным факт, что одновременно с этим произошло, если можно так выразиться, «обращение» из национал- социалистических «Савлов» во власовских «Павлов» ряда влиятельных немецких кругов, и в том числе никого иного, как самого всесильного в то время Райсхфюрера «СС» Гиммлера.  О том, что это «обращение» вождя «СС» было не только тактическим шагом, но и определенным отходом его с прежних идеологических позиций повествует в своей интереснейшей книге: «Кого они хотят погубить»… Юрген Торвальд. Эта идеологическая эволюция в главной опоре национал-социалистического режима — в его «СС»-овском ведомстве — началась в 1942 году в боевых частях войск «СС» на фронте, как следствие уважения к доблестному противнику — советской армии, сознания невозможности разрешения русской проблемы только военными средствами, и примеров боевой работы русских антисоветских формирований в рядах немецкой армии на Восточном фронте. Она сопровождалась постепенно все усиливавшимся давлением ряда сил и лиц на высшее национал-социалистическое руководство. Это давление и привело, наконец, к той встрече Гиммлер-Власов, которую можно считать решающей в политической эмансипации Освободительного Движения. Именно данная встреча и предопределила возможность Пражского манифеста, образования КОНР-а и начала формирований крупных соединений РОА.  Беседа Власова-Гиммлер представляет такой актуальный интерес и для сегодняшнего дня, несмотря на совершенно иную обстановку, по затронутым в ней проблемам, что ее можно рекомендовать внимательно изучить всем и ныне занимающимся русскими проблемами. Описание встречи и беседы Власов-Гиммлер сделано Торвальдом по находившейся в его распоряжении записи Альквена, бывшего командиром специального пропагандного полка войск «СС», тогда непосредственно подчиненному Гиммлеру. Альквен и является инициатором и организатором встречи. Он также прошел всю эволюцию от мечтаний о германском Рейхе до Урала, с подчиненными сателлитами, до сознания исторической неизбежности наличия Российского государства. Из опыта пропагандной работы по разложению красной армии, Альквен вынужден был сделать вывод, что единственным действенным средством по подрыву морали Красной армии может быть только создание РОА во главе с Власовым. Описание этой встречи мы помещаем ниже.

 

 «Альквену было предоставлено представить Власова Гиммлеру в ставке последнего. Гиммлер поздоровался с Власовым с удивленно оценивающим видом. Было заметно, что первое личное впечатление от Власова его поразило. С тем же пораженным видом он усадил Власова. Разговор начал Гиммлер. «Господин генерал, я достаточно искренен, чтобы сказать Вам, что очень сожалею сегодня, что наше совещание так поздно состоялось. Но я уверен, что еще не поздно. Всегда решения в роде тех, ради которых мы встретились, требуют значительного времени для своего созревания. Я не человек поспешных решений, но когда я их принял — они прочны. Я знаю какова моя скверная слава. Меня это не трогает. Говорят много, что не соответствует правде, но это поднимает респект в отношении меня, поэтому я и не опровергаю, хотя бы слухи и были ложны.» Гиммлер подчеркивал каждое слово, как человек точно знающий, что его слова встретят мало доверия и потому стремящийся особенно подчеркнуть свою искренность. «Многие ошибки были сделаны», продолжал он. «Я знаю все ошибки допущенные в отношении Вас. Я хочу говорить с Вами с полной искренностью».  Альквен испытывал чувство удивления перед той гибкостью, с которой Гиммлер перебрасывал мост через пропасть отделявшую его от Власова. (Примечание: Эта пропасть была создана самим Гиммлером в 1943 году, когда в ответ на попытки ряда «СС»-овских генералов в отношении применения Власова и создания РОА, Гиммлер публично заявил, что ему «только не доставало видеть перед советским палачом — Власовым своих восхищенных генералов на коленях».) Власов неподвижно слушал слова Гиммлера, которые переводил доктор Кречер. Его лицо было застывшим, как будто он хотел подчеркнуть все ошибки и свои обиды.  «Господин министр», сказал Власов, «я благодарю Вас за это приглашение. Я счастлив, что имею, наконец, возможность сообщить свои соображения одному из ответственнейших немецких руководителей. Вы, господин министр, сегодня человек обладающий самыми большими полномочиями в руководстве Германией. Я, генерал Власов, первый генерал, который в эту войну под Москвой отбил германскую армию. Не является ли уже самой программой то, что эти два лица сегодня встретились?»  Глаза Власова внимательно следили за впечатлением произведенным на Гиммлера его словами о поражении немецкой армии под Москвой. Гиммлер не шелохнулся… Власов принял позу и продолжал почти торжественно: «господин министр, перед тем как изложить Вам мою программу, я должен сначала сказать следующее; я ненавижу систему, которая меня вырастила. Но я должен разъяснить, что я русский. Я сын простого крестьянина. Поэтому я люблю свою родную землю так, как любит ее и сын немецкого крестьянина. Я убежден, что еще не поздно, если Вы покажете готовность действительно поддержать нас всеми мерами. Система Сталина и теперь осуждена на смерть, если нанести ей удар по наиболее чувствительному для нее месту. Однако, условием успеха является, что Вы сделаете для нас совместную работу возможной на основе действительного равноправия. Поэтому я буду говорить также откровенно, как и Вы.»

 

«Я прошу Вас», кивнул Гиммлер.

 «Произошло много вещей», продолжал Власов, «которые Вы, господин министр, и я должны устранить с пути. Наиболее затронула меня Ваша брошюра «Унтерменш». Я хочу просить Вас сообщить мне Ваше мнение об этой брошюре». «Вы правы», сказал Гиммлер, «что затронули эту тему. К вещам, потребовавшим долгого времени для созревания, принадлежит и то, что мы научились отбрасывать все обобщения и предрассудки. Брошюра, о которой Вы напоминаете, должна была показать один человеческий тип созданный большевистской системой, тип который также угрожает Германии, как и Вашей Родине. Унтерменши имеются в каждом народе. Разница между моей и Вашей Родиной в том, что там унтерменши у власти, в то время как здесь, в Германии, я их спрятал за решетку. Ваша задача провести соответственные изменения соотношений в России. Я хотел бы иметь от Вас ответ: окажет ли русский народ Вам и сегодня еще поддержку при этой попытке изменения соотношений?»  Власов отвечал: «на этот вопрос я берусь ответить утвердительно, если определенные предпосылки будут выполнены. Вы напали на мое Отечество с обоснованием, что мы были готовы нанести Вам удар в спину. Это не совсем верно. Сталин не имел в 1941 году намерения напасть на Вас непосредственно. Для этого он не чувствовал себя достаточно сильным. На февраль 1942 года он планировал продвижение на юго-востоке Европы. Общее направление должно было быть — Болгария, Греция, Дарданеллы. По ленинской теории о капиталистических войнах, Советы должны были в войне капиталистических держав между собой атаковать ту, которая доминирует: т.е. тогда Германию. Но Сталин боялся военного столкновения. Он надеялся занять без войны важные ключевые позиции на юго-востоке, так как вы были заняты борьбой с Англией, а он непосредственно не наносил бы Вам удара. Этим он рассчитывал получить в руки козыри, которые делали бы возможность вашего удара по СССР безнадежной. Для этой цели мы и собрали так много ударных армий на юге России. Должен Вам сказать, что внезапность удалась Вам полностью, и удар застал Сталина в опасный момент незаконченного собственного сосредоточения. Этим объясняются ваши первоначальные большие успехи. Я должен полностью признать заслуги ваших войск, однако с самого начала положение было таково, что войну, так, как вы ее вели, нельзя было выиграть. Мне известно, господин министр, что мое мнение было Вам доложено в свое время, и оно было причиной побудившей Вас отклонить меня. Об этом прошлом я не хочу больше говорить, но я хочу объяснить Вам: почему уже в году я пришел к убеждению, что войну вы не можете выиграть способами, какими вы ее вели. Если и была возможна вообще решительная военная победа, то она могла бы быть достигнута только ударом всех немецких сил на Москву и Ленинград. Тогда мы сами должны были бы оставить юг. Но я сомневаюсь, что и это решение было бы окончательным. Сталин сам не верил, что немецкое командование надеялось одержать победу только с помощью своих войск. Он ожидал политической войны. В 1941 году, ранней осенью, Сталин созвал совещание всех командующих армиями и на этом совещании он выразил открыто свою радость по поводу политического провала немецкого руководства. Он открыто заявил, что его величайшей заботой является не успех немецкого наступления, а то, что немцы могут выступить с тезой национального русского освобождения. Это должен он сделать невозможным, объявил Сталин. Тогда впервые, господин министр, Сталин развил мысли, которые с 1942 года привели к «Отечественной войне». Тогда именно он заговорил о национальных героях нашей истории. Его тезисы были так необычны, что присутствующими генералами они были приняты с большими колебаниями. В этот момент, господин министр, Германия потеряла свои главные шансы в России.  И тем не менее еще не поздно!»  Лицо Химмлера не выразило ни волнения, ни возмущения. Может быть впервые, записывает Альквен, открывался ему новый мир из личной беседы с одним из ведущих «унтерменшей». «Господин министр», продолжал Власов, «я знаю, что и сегодня война может быть выиграна и закончена. Если я буду иметь возможность обладать ударной армией из моих соотечественников и с нею дойду до Москвы, то я смогу эту войну закончить по телефону, обратившись к моим товарищам, которые дерутся на той стороне. Думаете ли Вы, что человек как Рокоссовский забыл о выбитых ему в тюрьме зубах? Эти мои товарищи и масса населения моей страны не могут после всего случившегося верить искренности немецких обещаний. Однако, если Освободительная Армия из русских, носителей национальной и свободной идеи, возникнет и придет, то идея восторжествует в массе русского народа, который, за исключением ограниченного числа связанных с властью людей, настроен в глубине сердца антибольшевистски. Тогда будет доказано этой массе, что национальное освобождение действительно возможно, и что Сталин и большевистская система не являются той силой, которой нужно подчиняться как судьбе.  Господин министр, Вы можете мне поверить, что я имею достаточно авторитета вести эту армию и завоевать с ней сердце моего народа. Я не какой-нибудь неизвестный эмигрант. Я не перебежал к Вам, как многие другие, которых никто не знает на Родине и которых тем не менее честолюбие соблазняет быть вождями. Я стал вашим пленным в безнадежном положении. В замкнутом Волковском окружении стало мне ясно истинное положение моей Родины. Поэтому я и принял тогда немецкое предложение совместной работы, несмотря на опасность прослыть предателем. Я не подозревал, что мне так долго придется ждать нашей сегодняшней встречи. Несмотря на все разочарования, я продолжаю оставаться при мнении, что совместная работа с Германией — единственный путь к спасению. Может быть судьба должна была допустить успехи Сталина, чтобы стал возможным этот наш разговор. Я прихожу к Вам, господин министр, не с пустыми руками. В спасении и освобождении моей Родины от Сталина заключается и спасение Германии».  Кто до этой поры, записывает Альквен, мог сказать Гиммлеру о необходимости спасения Германии? Альквен не знал, что побуждало Гиммлера молча принять слова Власова без какого-либо признака раздражения. Он не нашел другого объяснения этому факту, как то, что личность Власова произвела такое впечатление на Гиммлера, что даже нерушимая вера в конечную победу Германии должна была поколебаться... 

("Доброволец" № 22 Октябрь 1954 г.)