Список форумов belrussia.ru  
 На сайт  • FAQ  •  Поиск  •  Пользователи  •  Группы   •  Регистрация  •  Профиль  •  Войти и проверить личные сообщения  •  Вход
 Эмиграция в биографиях. Следующая тема
Предыдущая тема
Начать новую темуОтветить на тему
Автор Сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:50 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Воспоминания М.В. Меньшиковой


Как убили моего мужа


Тихо и скромно жили мы в Валдае. Наш достаток, плод долговременного, неустанного труда мужа, исчез как дым. Мы стали почти нищими. Все заработанное мужем отняли, отняли и все, что он мог бы еще заработать, так как перестали печатать, написанное им. Трудно было сводить концы с концами. Моя мама переселилась к нам, чтобы помочь нам, приглядывая за нашими малолетними детьми. Она ежедневно занималась с ними, разделяя труд преподавания с мужем. Детей у меня было шестеро, мал-мала меньше, и я ожидала седьмого. Муж учил их, гулял с ними и ходил на службу. Я хлопотала о пропитании семьи, стряпала, хозяйничала. Все возрастающая дороговизна и угроза голода тревожили меня из-за бедных ребятишек. Мы уже поговаривали о переселении в Саратовскую губернию, в уездный городок, где, как нам писали, все же легче было прокормиться бедным людям.

О, если бы мы успели осуществить это намерение. Но вот неожиданно, негаданно, 1 сентября, в субботу, в половине восьмого утра к нам вторгаются четыре солдата и один штатский. Не предъявляя никакого ордера, они спрашивают прислугу - дома ли товарищ М.

Прислуга отвечала: "Дома. Они у себя наверху. Я пойду доложу".

Но они удержали ее, говоря, что сами пойдут наверх. Услыхав это, старшая дочь моя, десятилетняя Лида, прошмыгнула наверх раньше их. Муж стоял у умывальника и мылся. Встревоженная Лида сказала ему: "Папа, к тебе солдаты". Я тоже была наверху. Солдаты вошли.

- Вы товарищ Меньшиков?

- Да.

- Товарищ Меньшиков, мы должны у вас сделать обыск.

- Пожалуйста.

Товарищи принялись за дело, рылись в комоде, перебирая всякую мелочь. Увидав авторский значок, старший солдат сказал:

- Это монархический значок.

Я не утерпела и сказала ему:

- А у вас что это болтается, скажите, пожалуйста.

- Это? Это тоже монархический значок.

- Ну вот видите. Вы его еще носите, а у нас он только лежит в комоде.

Перевернув все вверх дном, они добрались до старенького кортика, который муж бережно хранил в память своей юности и морской службы.

- Почему кортик не был сдан своевременно?

Муж поспешил отыскать и предъявить им квитанцию о своевременной сдаче оружия. Кортик же этот ему разрешили оставить на память по его просьбе.

Из чемодана вытащили все старые дневники мужа, пачку писем и вырезки из "Нового времени". Покончив с обыском, гости заявили:

- Товарищ Меньшиков, мы должны вас арестовать. Эти слова поразили меня как громом. За что? Что он сделал? Что они нашли? Разве можно так ни с того, ни с сего уводить из дома мирного обывателя, ни с чем с подозрительным не уличенного. Так нельзя...

Я еще не верила своим ушам. Дети тоже испугались, стали плакать и просить солдат, чтобы отца не уводили.

Муж старался нас успокоить, но это было нелегко. Не зная, что сказать им, я бросилась на колени перед этими сильными мира. Я дрожала и рыдала и как могла умоляла их не уводить мужа, оставить его с нами.

Старший солдат сказал, мне:

- Вы культурная дама и так поступаете.

Я сказала, рыдая:

- При чем тут культура! У детей хотят отнять отца, у меня - мужа.

Дети заплакали еще сильнее, и, вероятно, чтобы успокоить нас, этот человек сказал, что после допроса мужа освободят. Мы поверили, но продолжали плакать. Обидно было нестерпимо.

Человек сидел у себя дома, безропотно перенес и то, что у него отняли состояние, и то, что его лишили работы, которая была его жизнью. Все это он перенес не возмущаясь, ни в каких заговорах или попытках восстановить старое не участвовал, учил своих детей. Никого он не трогал, никого не проклинал, подчинялся всем декретам, приспособлялся к новой жизни, и вот ни за что уводят куда-то, обижают его и нас.

Мужу разрешили одеться и выпить стакан чаю. После этого он простился с нами, перекрестил каждого из нас и, окруженный вооруженной стражей, вышел из родного дома навсегда.

Тут мы еще больше почувствовали горе, обиду и любовь к нему. Все рыдали: моя мама, я, няня, дети и прислуга. Горе ведь обрушилось так неожиданно... Его увели в тюрьму, где сидело уже много валдайских купцов, взятых заложниками.

Я оставила плачущих детей с мамой и, чувствуя, что что-то надо делать, не теряя ни минуты, надо помогать ему, надо найти заступников, бросилась к знакомым Птицыным за советом. Молодой сын Птицыной был арестован в эту же ночь, но наутро его уже выпустили на поруки. Может быть, освободят и мужа или хоть разрешат мне свидание с ним. Он сам лучше что-нибудь придумает, научит меня, что делать.

Птицыны советовали мне не просить свидания с мужем сегодня же, а пойти туда лучше в воскресенье. Но когда в воскресенье я пошла просить о пропуске в тюрьму, мне сказали, что разрешить свидание нельзя. Нет служащих, от которых это зависит. Притом власть вчерашних распорядителей уже и прекращается, так как в Валдай прибыл Главный Военный Полевой Штаб.

Вернувшись домой ни с чем, я поспешила послать мужу его спальный прибор, хлеба, яиц и записку, которую ему и доставили, несмотря на все затруднения. В понедельник утром я пошла со старшими детьми Лидочкой и Гришей в Главный Военный Полевой Штаб, помещавшийся на Торговой улице в доме Ковалева. Мы стали читать надписи на стенах этого дома "Комендант", "Комиссар", "Председатель Главного Штаба". Войдя, наконец, в указанную нам комнату, мы увидели там за столом только несколько молодых людей. Один из них занимал место Председателя. Я заметила у него на пальце чудный бриллиантовый перстень.

Я стала просить у него пропуска для свидания с мужем, я все-таки не надеялась на то, что свидание наше состоится и что он укажет мне пути, назовет кого-нибудь, кто мог бы его защитить. Сама я решительно не знала, что делать, только с мукой чувствовала, что время дорого, что нельзя терять ни минуты.

Молодой человек, выслушав мою просьбу, спросил меня:

— Как ваша фамилия?

— Меньшикова, - был мой ответ.

Тогда он понизил голос и как бы по секрету пробормотал:

— Я хорошо знаю вашего мужа, мои родители были близко знакомы с ним.

Обрадованная, я спросила:

- Как ваша фамилия?

Он шепнул еще тише: "Князь Долгоруков. Но прошу Вас никому не говорить этого".

Сдерживая свою радость и чтобы не выдать его перед другими сидящими в этой комнате, я шепотом сказала: "Хорошо".

Какая неожиданная радость. Князь прямо пообещал содействовать в освобождении мужа. Однако в пропуске на этот день он мне отказал. Все же я вернулась домой, окрыленная надеждой. Приготовив мужу обед, я сама понесла ему в тюрьму, взяв с собой и детей. Детям было дико... что папа в тюрьме. За что?

Я не могла понять, как это можно ни с того ни с сего посадить в тюрьму совершенно невинного человека.

Хорошо, что князь Д. поможет. И хоть обед передадут мужу. Вернувшись домой, я получила первую записку от мужа, переданную нашей няне - Ирише - одной из ее знакомых.

Во вторник утром я снова поспешила в Штаб, надеясь на этот раз получить разрешение на свидание с мужем. Князь Долгоруков занимал свое место Председателя. Выслушав меня, он громко заявил, что муж мой настолько важный преступник, что никакого пропуска к нему дать нельзя. И по всей вероятности, для суда над ним его повезут в Новгород. Я решила, что куда бы его ни повезли, я поеду с ним, и сказала об этом князю.

Тогда он громогласно заявил мне, что назначение Штаба состоит в том, чтобы чинить суд скорый и справедливый. Князь заявил, что сам он не будет допрашивать мужа, так как он лично знаком с ним. Это могло бы навлечь на него нарекания.

А я, развеся уши, выслушала все, что говорил мнимый князь, который оказался совсем не Долгоруким, а евреем Гильфонтом, студентом медицинской академии. Бедный, бедный муж мой, бедные мои дети.

Когда в среду я снова пришла за пропуском, мне сказали, что Гильфонт уехал в Новгород. Я обратилась к заменявшему его молодому человеку, русскому, здоровому и раскормленному. В самой грубой форме он отказал мне в пропуске и сказал, что муж мой преступник. Он призывал к еврейским погромам. Я возразила, что мой муж никогда не призывал к погромам. Если он и порицал иной раз деяния евреев, то точно так же, как порицал и деятельность всех других людей, если она была во вред России... Он не соглашался с этим и говорил: - Ваш муж писал за деньги...

Я заметила, что всякий берет деньги за свою работу. И вы берете деньги за вашу работу. Во всяком случае я вас прошу не говорить мне дурного о моем муже. Но он не унимался.

- У нас есть доказательства того, что он призывал к погромам. Вот они...

Он указал рукой на вырезки из старого номера "Нового времени", взятые у нас при обыске.

Дневник мужа и письма к нему валялись у них тут же на подоконнике. Все это было очень бально. Кто же может дать мне пропуск для свидания с мужем?

Комендант направил меня к комиссару. Комиссар Губа выслушал мои слезные просьбы, сказал, чтобы я пришла за пропуском лучше вечером, часов в семь. Тогда у него может быть, будет время поговорить со мной, а теперь ему некогда. Я пошла вечером и с семи часов ждала очереди в приемной. Долго, долго пришлось ждать. Сердце болело, голова кружилась от тревожных мыслей. Наконец, комиссар вышел ко мне и спросил, что мне нужно.

- Свидания с мужем.

- Нельзя.

Я так плакала, что он велел меня выгнать из Штаба. Я покорилась и ушла, но в четверг вернулась попытать счастье. Страшно было пропустить благоприятную минуту, благоприятную встречу, благоприятное настроение судей. Ведь через кого-нибудь Бог поможет нам. Надо ловить, искать... В четверг в Штабе не было ни Гильфонта, ни вчерашнего комиссара, ни коменданта. На этот раз я нашла там молодого человека лет 19-ти с прекрасными грустными глазами. Я подошла к нему и стала просить о пропуске. Он пообещал походатайствовать за меня, но дать пропуска сам он не мог. Я вернулась домой. Там мне передали письмо от мужа. Он писал, что был уже допрос всем арестованным. В одной камере с мужем сидели наши купцы: Н.В. Якунин, М.С. Савин, В.Г. Бычков, Я.Б. Усачов, и двое юношей Б. Виноградов и Н. Савин. При допросе мужу сказали: "Можете быть покойны. Вы свободы не получите". Он спросил:

- Это месть?

- Да, месть за ваши статьи, - был ему ответ.

Письмо было написано на клочке газетной бумаги. Бедный муж просил прислать детей в сад, прилегающий к тюрьме. Ему хотелось хоть издали посмотреть на своих малышей. Он писал, что каждый день в 12 ч. и 4 ч. он подходит к окну, к решетке, и смотрит, не гуляют ли в саду его детишки...

Мы жили на противоположном конце города и никогда раньше в этот сад не ходили. Письма мужа были полны ласки и заботы о них.

Он писал, что в сердце у него еще теплится слабая надежда на сохранение жизни.

Я послала в прилегающий к тюрьме сад четырех старших детей. Только две младшие крошки остались дома. Сама я пришла в сад несколько позже. Отыскав детей, я сейчас же увидела и своего бедного заключенного в четвертом окне второго этажа. Я горько плакала и показывала рукой на свое сердце, чтобы сказать: "Смотри, как мне больно. Как невыносимо тяжело и больно выносить то, что с тобой делают".

Он тоже отвечал понятными мне жестами, что и ему очень тяжело, и я видела, как он, бедный, горько плакал, глядя на нас из-за решетки. Несчастные дети, широко раскрыв глаза, смотрели на папу, который из-за тюремной решетки благословлял их и посылал им воздушные поцелуи. Он не сводил с них глаз и, казалось, не мог достаточно наглядеться на них. Подле него стоял у окна знакомый нам Савин, тоже арестованный. Сорок минут провели мы в этих немых разговорах, говорили глазами, сердцами, горестно и жадно глядя друг на друга.

Когда муж сделал знак рукой, чтобы мы уходили, мы пошли, не подозревая, что это свидание было последним, что мы уже не увидим его живым. И настала пятница, страшная злополучная пятница, принесшая мне такой тяжелый удар, удар, рубивший и мою жизнь, и жизнь детей. С утра у нас что-то загорелось в трубе, мы испугались пожара. Поднялся переполох, из-за которого запоздал обед мужу. И когда няня принесла обед в тюрьму, ей там сказали, что Меньшикова увели в Штаб на допрос.

В этот же день сын Савина принес мне пакетик от мужа, это было утром. Развернув его, я выронила из бумаги обручальное кольцо и испугалась. Муж возвращал мне кольцо. Мне стало жутко и страшно. Задыхаясь от волнения, я стала читать. Муж посылал прощальное письмо мне, детям, бабушке, друзьям и близким людям, любившим его, ценившим его. Он прощался со всеми и писал, что умирает жертвой евреев, не видя, не сознавая своей вины. Детям он посылал кусочки сахара и по леденцу. Читая и разглядывая присланное, мы горько плакали. Долго не смолкали в нашей комнате стоны и рыдания. Мама старалась утешить нас и говорила, что муж по своей мнительности, может быть, преувеличивает опасность и напрасно только расстраивает себя и нас. Неужели не спасти его? Неужели правда перед ним смертельная опасность?..

Окончательно теряя голову, я снова бросилась в Штаб. Надо было искать защиты, спасенья... Но где найдешь их? У входа в Штаб, внизу, у лестницы, я увидала того юношу, который накануне обещал мне ходатайство. Я узнала, что его фамилия - Давидсон.

Увидав его, я подошла к нему и стала просить о пропуске. Он посмотрел на меня, взял меня за руку и сказал: "Как мне вас жаль. Зачем вы так убиваетесь, зачем? Не плачьте. Ваш муж будет жив. Завтра я вам достану пропуск к нему".

Я спросила:

- А сегодня суда не будет?

- Какой же может быть суд, когда Комиссар и Председатель суда уехали в Новгород. Успокойтесь, успокойтесь. Все будет хорошо.

- Да... Правда...

Мое наболевшее, измученное сердце переполнилось горячей благодарностью к этому доброму человеку. Видимо, он сочувствовал моему горю, понимал его. Я схватила его руки и стала с благодарностью целовать их, обливая их слезами. Как я благодарила его за себя и своих детей...

Я поверила тому, что он поможет спасти мужа, поможет сохранить ему жизнь. Ведь в этом все... В этом главное. Как ни ужасно, как ни мучительно все, что мы переживаем, но готовы тупеть и худшее, готовы выносить еще что угодно, только бы сохранить ему жизнь и не допустить злодеяния. Несколько успокоенная и обнадеженная Давидсоном, я иду домой и на городской площади встречаю знакомую купчиху. Она останавливает меня и радостно сообщает, что из Петрограда приехал некий Ликас и что он просил передать мне, что в Петрограде усиленно хлопочут за мужа. В разговорах об этом мы дошли до ее дома. Она вызвала Ликаса, который сейчас же рассказал мне, что инженер Оранжереев усиленно хлопочет об освобождении мужа. Переговорив с Ликасом, я решила немедленно послать еще в Петроград срочную телеграмму для ускорения и усиления ходатайства. У меня не было с собой денег, но Ликас вызвался сейчас же отправить телеграмму в Петроград. Прощаясь со мной, моя знакомая взяла с меня слово, что я сегодня же отслужу молебен св. Трифону и Иоанну Воину. И я вернулась домой почти вполне успокоенная.

Накормив обедом всех своих, я заперла дом, и мы все вместе - бабушка, няня, дети, я и прислуга - пошли служить обещанный молебен, но горе: подойдя к церкви, мы увидели, что собор и церковь Введения закрыты. Служить молебен можно было только на кладбище. Неужели Бог не хотел выслушать нашей общей дружной молитвы?

Мы снова приуныли. Стало тяжело и жутко. Я послала няню к тюрьме в сад, вместе с детьми надеясь, что муж уже вернулся туда, а сама поспешила отнести Ликасу деньги за телеграмму. Хотелось убедиться в том, что он послал ее. Мама вернулась домой. Пока дети шли с няней к тюрьме, стал накрапывать дождь, поднялся ветер, все сильнее и сильнее, разыгралась настоящая буря. Видно, и небо возмутилось совершаемым грехом.

Разве не грех было это осуждение на казнь невинного человека, честного труженика, талантливого писателя, трудами и талантливостью которого гордилась бы всякая страна, в которой люди не сошли с ума.

Небо омрачилось. На озере забушевали волны. Лодки так и рвало, так и бросало. Казалось, любимое озеро моего мужа кипело гневом, скорбью и негодованием.

Дети с няней дошли до Штаба и остановились в воротах, чтобы переждать ливень и бурю. Только старшая моя девочка, 10-летняя Лидочка, невзирая на ливень, побежала в лавку за мясом. Остальные дети укрылись от непогоды в Штабе.

Няня услыхала тут, что сейчас идет суд над моим мужем. Не прошло и десяти минут, как дети услыхали громкое бряцание оружия, говор и смех, и на улицу высыпало человек 15 вооруженных солдат-крсногвардейцев. Это была стража, окружающая мужа. Он шел среди них в одном пиджаке и своей серенькой шапочке. Он был бледен и поглядывал по сторонам, точно искал знакомого доброго лица. Неожиданно увидав детей так близко, он просиял, рванулся к ним, радостно схватив на руки самую маленькую Танечку и крепко-крепко прижал ее к груди. Муж поцеловал и перекрестил ее, хотел поцеловать и благословить и тянущуюся к нему Машеньку, которая с волнением ждала своей очереди, но его грубо окрикнули, приказывая идти вперед без проволочек. Муж гордо посмотрел на них и сказал:

- Это мои дети. Прощайте, дети...

Он успел сказать няне, что его ведут на расстрел. Пораженная ужасом, няня замерла на месте, затем убедилась, что его ведут действительно на расстрел переулочком к берегу озера, которое он так любил. О подробностях казни нам после рассказывала мещанка, видевшая убийство из своего дома, находящегося напротив места расстрела. Придя под стражей на место казни, муж стал лицом к Иверскому монастырю, ясно видимому с этого места, опустился на колени и стал молиться.

Первый залп был дан для устрашения, однако этим выстрелом ранили левую руку мужа около кисти. Пуля вырвала кусок мяса. После этого выстрела муж оглянулся. Последовал новый залп. Стреляли в спину. Пуля прошла около сердца, а другая немного повыше желудка. Муж упал на землю. Лежа на земле, он конвульсивно бился, он бил руками об землю, судорожно схватывая пальцами ее. Сейчас же к нему подскочил Давидсон (будь он навеки проклят) с револьвером и выстрелил в упор два раза в левый висок.

Слова свои Давидсон, наконец, привел в действие. Как рассказывали после мне вместе сидевшие с мужем, при допросе (это было в тюрьме), при котором был и Давидсон, он сказал:

- Я сочту за великое счастье пустить вам (мужу) пулю и лоб.

Дети расстрел своего папы видели и в ужасе плакали. Извергам было мало одной казни. Через четверть часа после расправы с мужем, бедным мучеником, на то же место привели другого невинно осужденного молодого человека, почти мальчика, сына уважаемого М.С. Савина. Восемнадцатилетний юноша, только что окончивший реальное училище, отсидел три месяца в тюрьме, после чего выслушал смертный приговор. Выйдя из Штаба, молодой человек увидал своего несчастного отца, который подошел к Давидсону и просил у него разрешения проститься с сыном. Давидсон учтиво ответил:

- Сделайте одолжение, если желаете, чтобы в результате оказалось два трупа, а не один.

А бедного юношу повели на то же место, где только что убили моего мужа. Несчастный старый отец шел сзади, издали благославляя сына и горестно выкрикивая, сквозь слезы:

- Прощай, дитя мое ненаглядное. Прощай, моя радость, дорогой мой сын. Да благословит тебя Христос... Прощай, сынок.

Но сын его шел храбро на расстрел. Встречаясь со знакомыми, он улыбался и прощался с ними. При повороте за угол в переулок, к месту казни, молодой Савин снял фуражку и в последний раз поклонился своему отцу, прощаясь с ним. Молодой человек просил, чтобы ему не стреляли в спину, говорил, что он готов встретить смерть лицом к лицу. Этот мученик также был убит с нескольких залпов. Двумя пулями в сердце и одной в живот он был убит. Но когда этот юноша упал на землю, к нему подбежал красногвардеец и еще раз выстрелил в упор в висок. Мозги вылетели у молодого человека, обрызгав издевавшегося над убитым. Во время второго издевательства над жизнью человека труп мужа еще лежал тут же.

После свершения казни Давидсон подошел к убитому горем старику и сказал ему с изысканной любезностью:

- Ваш сынок прислал вам последний привет. - И он сделал жест рукой, означавший, что сына уже нет в живых.

Савин-отец стал просить, чтобы ему выдали тело убитого. Давидсон разрешил это, а затем отправился еще в квартиру казненного, чтобы передать последний привет сына несчастной матери.

Отцу убитого юноши, когда он увозил тело сына домой, пришлось мозг подбирать в платок.

Пока совершались эти ужасные злодеяния, я ничего не подозревая и твердо надеясь на успех петроградского ходатайства, отнесла деньги за телеграмму и спокойно пошла домой. Я не слыхала даже выстрелов, которые слышали все, кто был на улицах. Проходя мимо дома моих знакомых - Птицыных, я увидела заплаканные лица девочек. Я также заметила, что их прислуга, увидав меня с балкона, точно отшатнулась в ужасе. Что с ним, что такое?.. Я вошла к ним и прямо спросила: "Что случилось?"

Елизавета Петровна Птицына, смущенная и печальная, ничего не ответила, но молча поднесла мне ложку брома. Я удивленно спрашивала, зачем это, и говорила, что я совсем спокойна.

Тогда она сказала, что в Штабе идет суд над мужем и чтобы я шла туда. Я не поверила. Ведь мне сказали, что суда не будет. Но она настаивала на том и дала мне в провожатые своего взрослого сына Костю.

Мы побежали вдвоем под страшным ливнем. Поднимаясь по лестнице на площадке, в густых облаках табачного дыма я увидела мальчишек-красногвардейцев, довольных, сытых, гогочущих. Спрашиваю:

- Правда ли, что судят Меньшикова?..

В ответ взрыв грубого хохота. И сквозь смех вопросы: "Это ученого этого? Это профессора в золотых очках? Да его уже давно расстреляли на берегу озера". Я, как ужаленная, вскрикнула: - Звери проклятые!..

Толпа бросилась на меня с винтовками.

- Ты смотри, - кричали солдаты. - Ты у нас поговори...

Но я потеряла сознание и тут же упала как мертвая. После того как на меня вылили ковш холодной воды, я очнулась. Я обезумела от горя и ужаса. Мысли мешались. Я то рвалась к озеру, то просилась в тюрьму. Костя Птицын не отходил от меня и отвез домой. Здесь ждало меня новое горе с мучительнейшими переживаниями. Я увидела моих несчастных сирот, измокших, дрожащих, бледных, перепуганных и горько рыдающих. Больше всех убивалась и плакала трехлетняя Машенька. Она ломала крошечные ручонки, горестно твердила, не переставая: "Папочку убили злые люди"...

Моя старшая дочь Лидочка, возвращаясь одна из лавки, почему-то пошла не обычным кратчайшим путем, а берегом озера. Подойдя к краю берега, она увидала на земле что-то прикрытое плащом, и на вопрос к стоящим тут же людям, что это, бедной девочке ответили: "Твой папа". Лида зарыдала и бросилась бежать домой. Она сказала мне, что и сама узнала папу по сапогам, узнала по его ногам.

Непрерывные вопли и плач все время стояли у нас в квартире, включая и прислугу.

Бабушка и Лидочка поехали в Штаб просить, чтобы нам отдали тело мужа. Выслушав просьбу бабушки, Давидсон сказал:

- Кто что заслужил, то и получил.

Бабушка заметила:

- Зять мой далеко не то получил, что заслужил.

Услыхав ее слова, красногвардейцы стали негодовать и сказали ей: "Ты, бабка, помалкивай, а то и с тобой разделаемся. Бери свое собачье мясо. Нам оно не нужно". Перепуганная Лидочка стала торопить бабушку домой. Тела все равно еще нельзя было получить, так как милиция была закрыта. Когда мать моя выходила из Штаба, Давидсон, преисполненный услужливости, вынес ей пальто мужа.

И вот настала страшная, убийственная, мучительная ночь. Надо было понять, перенести, пережить эту ночь, понять, что не спасли, дали убить, казнить. Боже, Боже... утром в субботу я отправилась в милицию с няней Иришей, где я получила разрешение на выдачу мне тела. Мы вошли в покойницкую при земской больнице. Муж лежал на полу. Голова его была откинута назад. Он лежал с открытыми глазами, в очках. Во взгляде его не было ни тени страха, только бесконечное страдание. Выражение, какое видишь на изображениях мучеников. Правая рука мужа осталась согнутой и застыла с пальцами, твердо сложенными для крестного знамения. Умирая, он осенял себя крестом. Я упала перед ним на колени, положила голову на его израненную грудь и, не помня себя от муки, долго выдачи голосила, как простая баба. Я силилась приподнять дорогую мне голову, но не могла. А из окружающих никто не хотел помочь мне. Вероятно, боялись.

С величайшим трудом мы все же вдвоем с Иришей подняли тело и положили его на дрожки. Я обняла моего покойника и так повезла через весь город. Не знаю, какими словами передать все то, что я чувствовала, убитая горем, беременная, пораженная так неожиданно разразившимися событиями.

Я так гордилась мужем, гордилась его умом, душой и талантом, его честностью и правдивостью, его трудолюбием. Как ни чернили его своей клеветой не согласные с ним писатели, все же много было людей, понимавших и ценивших его. И за детей я гордилась таким отцом. Я знала, что во всякой другой стране его ценили бы, берегли и оградили. А здесь... За что у меня отняли и так зверски такого мужа, у детей такого отца. Теперь мне осталось только это дорогое, холодное, изувеченное тело человека, с которым я жила одной жизнью.

Мы привезли его домой. Ушел под стражей, вернулся холодным трупом. Спасибо, соседи мои Степановы помогли мне внести его в дом и положить на стол. Бедные дети, пораженные, испуганные, печальные подошли к нему близко. И все мы вместе плакали.

Труп закоченел. Пришлось разрезать одежду, и мы увидели его ужасные раны. Стреляли в сердце. В груди был вырван кусок тела. Мы стали закладывать раны марлей, промывать и забинтовывать их. Убрав тело, мы положили его на стол. Изверги, что они сделали с ним...

На второй день, слава Богу, в мое отсутствие зашел к нам Давидсон. Он попросил показать ему покойника, но мама не исполнила его желания. Тогда он повторил: "Кто что заслужил, то и получил".

Бабушка спросила его, почему пуля засела в лобной кости, ведь стреляли в сердце. Убийца сказал:

- Это сделал я, чтобы прекратить конвульсии...

Он сказал еще бабушке, что был поражен героизмом, с которым муж шел на казнь. Мама моя ответила:

- Зять мой и не мог идти иначе.

Увидав у нас портрет мужа, Давидсон стал просить, чтобы ему отдали один из них. Мама отказала.

Няня же Ириша, думая, что он искренно желает получить изображение покойного, вынесла принадлежащий ей фотографический снимок и отдала ему. Его вывесили в Штабе с надписью:

"Меньшиков, расстрелянный 7 сентября как контрреволюционер вместе с Косаговским и Савиным". Места, где засели пули, на фотографии были также прострелены. Давидсон также спросил мою мать, каково мое материальное положение. На ответ мамы, что очень тяжелое, он заметил, что МЫ позаботимся о детях и поместим их в школы. Он вынул 5 керенок по 20 рублей и протянул их маме для передачи мне. Мама подумала, что это деньги убитого, хотела дать ему квитанцию в получении их, но Давидсон с важностью сказал:

- Нет, это мое личное пожертвование, мое пособие вашей дочери.

- Простите, но я не посмею предложить ваших денег дочери, - так отвечала мама на его пожертвование, и ему пришлось убрать свои серебреники. Кроме него, к нам из Штаба приезжал еще верховой, сын комиссара Губы. Он отрапортовал, что прислан из Штаба просить у меня цветов из нашего сада для украшения могилы убитого комиссара Николаева. Я сказала, что у меня нет цветов даже для своего дорогого покойника, а если они желают наломать цветов в саду, пусть ломают.

Похоронили мы нашего талантливого журналиста и критика очень скромно, на кладбище у вокзала. Могилу вырыли у самого алтаря кладбищенской церкви.

Дети горько и неутешно плакали, и опять больше всех убивалась и рыдала маленькая Машенька. Заливаясь горючими слезами, она горестно бормотала:

- Бедный мой папочка. Бедный, бедный папочка.

Глядя на их непосильное детское горе, хоронивший мужа священник тоже плакал. После погребения мужа, я просила копию с приговора суда. Мне ее дали. В этом документе вина мужа была обозначена, как явное неподчинение Советской власти.

Зная, что это совсем неправда, я спросила выдавших копию.

- В чем же, однако, выразилось это неподчинение. Когда, кому и где он не подчинялся? Мне ответили:

- Он подчинялся Совету из-под палки.

И за это убили человека с душой и талантом, конечно, убили, не ведая, что творят.

И после такой жестокой и возмутительной расправы с моим мужем ко мне еще явился Председатель ИХ клуба заявить, что ему нужны для клуба висячие лампы и люстры.

Впрочем, взглянув на мою лампу и вообще на нашу нищенскую обстановку, он сейчас же сконфуженно удалился. В сороковой день после смерти мужа явился ко мне другой военный, тоже из клуба, чтобы я отдала им библиотеку мужа. Я сказала, что у покойного не было библиотеки. Остались кое-какие научные книги, которые едва ли пригодятся для клуба.

- Почему, - обиделся пришедший, - у нас в клубе все высокообразованные люди.

Позже я узнала, что на суде мужа был один очевидец, случайно попавший туда. В день суда он проходил мимо штаба и очень удивился, увидев среди красногвардейцев своего бывшего товарища по школе. Он спросил:

- Как ты попал сюда?

- Из-за хлеба, - отвечал тот, -да и не рад, теперь вот расстреливать людей заставляют. Сегодня Меньшикова поведем. Хочешь послушать суд?

Они пошли и сели. Вызвали моего мужа. Он был спокоен. Комиссар Губа прочитал ему приговор к смерти через расстрел.

Муж вздрогнул и побледнел. Его спросили:

- Что вы имеете сказать?

Муж не проронил ни звука, и после нескольких минут глубокого молчания его повели на расстрел.

Очевидцы мне также рассказывали, что русские солдаты не согласились расстреливать мужа и отказались. Тогда были посланы инородцы и дети - сыновья комиссара Губы. Одному 15, а другому 13 лет.

Вот что мы пережили, вот какое страшное горе обрушилось на нас и так внезапно, так неожиданно. Пришли, схватили, увели, замучили и убили. Казнили за неподчинение Советской власти, ни в чем, однако, не проявленное и ничем не доказанное.

Но судьями были: Якобсон, Давидсон, Гильфонт и Губа...

Несчастная наша Родина.

М.В. МЕНЬШИКОВА

"Слово", 1992, N7

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 7:14 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Имперское мышление и имперский национализм М.О. Меньшикова


Все более современной становится мысль В. В. Розанова о том, что при демократическом принципе, завладевшем Россией, ""быть в оппозиции" - значит любить и уважать Государя...", а ""быть бунтовщиком" в России - значит пойти и отстоять обедню" . Пусть же эта благородная "оппозиция" духу времени и духовный "бунт" против прививаемой демократией теплохладности будут нашими всегда возможными ответами на внутреннюю и внешнюю агрессию против Отечества.

Демократия облила грязью и опошлила многие глубокие русские традиционные воззрения. Сколь однозначно ругательным еще недавно было словосочетание имперское мышление. Демократические идеологи старались убедить великую нацию, что ей не нужно, неудобно, наконец, невыгодно быть имперской нацией, что ей будет легче и спокойнее жить мелочными проблемами, занимающими швейцарца или люксембуржца, проблемами биологического потребления, а не духа и творчества. Биологическое существование рефлексивно, несмело и творчески бесплодно; дух же всегда сознателен, дерзок и не может жить без творчества.

Почему же так боятся Империи?

Страшит врагов имя русское, чувствуют они, откуда может прийти им бесславный конец. Это слово несет опасность для демократии, поскольку потенциально может стать знаменем русского объединения. Империя несет современному распадающемуся русскому миру национальную концентрацию.

Каждая нация, доросшая до великой мировой роли, стремится построить свою Империю, свой мир, свою цивилизацию, которая предъявляется остальному миру как высшее развитие национально-государственного таланта. Империя развивает национальные идеалы до некоей универсальности, внутри которой могут свободно чувствовать себя и все другие народы. Имперское сознание вырабатывает особую ответственность перед Историей - ответственность хранителей идеалов христианской государственности и охранителей мира от всякого посягательства на тихое в нем житие во всяком благочестии и чистоте. Имперское сознание появляется как результат осознания нацией своей великодержавной миссии, то есть как осознание особой задачи нести миру свои государственные идеи, выраженные в идеалах правды, порядка и справедливого общежития.

"Нам же, - писал М. О. Меньшиков, - простым гражданам, несущим трудовою жизнью своей тяжесть государственности, нельзя не прислушиваться к вечным заветам. Мы хорошо знаем, что эта святыня народная - Родина - принадлежит не нам только, живым, но всему племени. Мы - всего лишь третья часть нации, притом наименьшая. Другая необъятная треть - в земле, третья - в небе, и так как те нравственно столь же живы, как и мы, то кворум всех решений принадлежит скорее им, а не нам. Мы лишь делегаты, так сказать, бывших и будущих людей, мы - их оживленное сознание, - следовательно, не наш эгоизм должен руководить нашей совестью, а нравственное благо всего племени" .

Имперское мышление - русская Консервативная традиция

Имперское мышление давно стало русской консервативной традицией, но как тип сознания оно изучено крайне слабо. Что же такое консерватизм и имперское мышление? Попробуем дать этим понятиям несколько определений.

Консерватизм может быть разным - как левым, так и правым. Всякая идея, положительно сформулированная, выраженная словами и ставшая традицией для ее приверженцев, формирует консервативное, или традиционное, восприятие этой идеи. Поэтому консерватизм сам по себе не несет ни положительного, ни отрицательного содержания. При рассуждении о консерватизме необходимо обращать большее внимание на ту базовую идею, традиционным пониманием которой он (консерватизм) является. В нашем случае мы говорим об имперском консерватизме, то есть о сложившемся в дореволюционной публицистике традиционном понимании значения Империи и идеи империализма.

Консерватизм, как здоровый скепсис, всегда готов держаться за сложившуюся традицию до последнего, пока жизнь не докажет безусловной жизнеспособности нового или не отвергнет его. Консервативное сознание чистоплотно в мыслях, оно гарантирует обдуманность решения, сверенного с исторической традицией. Через него, как через сито, просеиваются в сознании людей все их помыслы и остается только ценное и весомое, а ненужное и вредное извергается вон.

Консерватизм имперского сознания, соответственно, оставляет в своем багаже все жизнеспособное, отвергая все жизнеразрушающее или не способное к жизни. Имперское сознание является достоянием лишь великих наций, наций, осознающих и желающих являть миру свой национальный идеал справедливого государственного общежития. Наличие подобного сознания есть положительный знак психологической зрелости нации, способной самостоятельно, часто вопреки всем жить так, как она считает правильным, и являть тот идеал правды, который лежит в основе всей системы жизнедеятельности народного организма.

Имперский консерватизм необходим для движения против течения, для создания почвы, на которой со временем могло бы вырасти здание Русского Дома; почвы, периодически уничтожаемой новыми социальными переворотами. Консерватизм - это устойчивость общества и государства во время социальных бурь, внутренняя защита государственного и общественного организма против проникающих в него разрушительных политических бактерий.

Консерватизм - это психологический элемент социального иммунитета любого государства, с потерей которого, как при СПИДе, обезоруженный государственный организм быстро хиреет и умирает в страшных муках, пораженный антителами.

Имперский консерватизм - это государственное и церковное единство, в противоположность республиканской федеральности;

это борьба с любыми проявлениями распада и сепаратизма в обществе и государстве. Федерализм нисколько не спасает от сепаратизма, а дает этому движению дополнительные силы, вынашивая и растя новые расколы и будущие проблемы. Нет никакой другой возможности остановить этот процесс, кроме решительного перехода на имперский путь развития с его безусловной унитарностью в государственном строительстве.

Жить особо, по-своему, самобытно, самостоятельно, своим умом, дается не каждому. Легче всего пытаться скопировать соседа, жить чужим умом, не напрягая свои духовные силы, которые без подобного напряжения остаются неразвитыми и не способными на большие дела. При такой подражательности можно ли говорить о великой нации, можно ли вкладывать всю душу, всю энергию в такое нетворческое существование?

Отказ от самобытности является отказом от возможности называться и быть великой нацией, отказом от самого себя, предательством себя и продажей первородности, то есть того предназначения, которому должна служить каждая нация в этом разнообразном мире. Отказ от самобытности - это появление еще одного живого народного трупа, смоковницы, не приносящей положенного ей Богом плода. Это духовная смерть, смерть, с которой прекращается возможность для нации быть творцом своей жизни. Происходит превращение ее в биологический организм, со временем неизбежно становящийся удобрением для великих наций, не отказывающихся от дара творческой самобытности.

Наша современность расхолаживает, раскаляет (в противоположность закалке), расслабляет и пытается убедить в ненужности сопротивления течению дел. Зарабатывай и отдыхай, пей и веселись - вот ее лозунг!

"Новгородцы, - по замечанию Костомарова, - пропили свою республику. Афиняне проели свою. Едва ли не от той же причины пала величайшая из республик - Римская. Демократия начинает с требования свободы, равенства, братства, кончает же криком: хлеба и зрелищ! А там хоть траве не расти!"

В этом нет ничего, что должно относиться к человеческой личности. Человек - это творец, раскрывающий в своей жизни дары Божий. Демократический идеал потребляющего человека выглядит мерзко и склоняется скорее к идеалу животного, а не богоподобного создания, каковым является человек. Человек же с большой буквы - это творец, в отличие от человека толпы, человека идеала демократически-мелочного и к творчеству не способного...

Дробные Корни территориального сокращения России

Территория России сокращается, чахнут ее силы. А почему? Не потому ли, что по свержении Монархии и разрушении Российской империи мы стали инертны и сами готовы сузить размеры своего влияния в стране и мире? Пока были Государи, которые вдохновляли, а порою и просто заставляли нацию энергично бороться за свое существование, Империя росла и крепла, могла защищать свою Веру и братьев по крови. Не потому ли теперь Бог не дает нам сил, необходимых для широкого Возрождения Отечества, что не желает вливать драгоценное вино творчества и энергии в саморвущиеся мехи? Зачем давать дары тем, кто не ценит их и готов закопать в землю и имеющиеся уже таланты?

Только желающим много и со смыслом тратить могут даваться большие силы. Только тем, кто знает, па что их употребить, они нужны. От беспечных и не желающих нести тяготы, неизбежные при реализации большого дарования, таланты эти отнимаются и отдаются другим - более верным, жертвенным и рачительным. Необходимо быть готовым к большой отдаче сил, к жертвенности, которая одна только может способствовать получению нацией тех громадных сил, что необходимы для возвращения Имперской государственности и способности решать великие дела. Кому много дается, с того много и спрашивается; кто на многое готов, тому многое и суждено совершить.

Русские - прирожденные империалисты. Империя - традиция, храпящая в душах и сознании нации всегда возможный для реализации один из самых больших талантов русского народа - талант к государственному строительству. Талант, по своей силе редчайший в мире, - талант подчинения всех одной объединяющей цели и возможности отказа от свойственного всем (в большей или меньшей степени) эгоизма во имя блага ближних; талант, воспитанный и окрепший за века активной церковной и государственной жизни...

"Троноспособность" - основа имперского сознания

Можно не стремиться в Отечество Небесное, но тогда смерть духовная неизбежна; можно не делать ничего для своего Отечества земного, но тогда зачем нужен такой гражданин Отечеству Небесному?!

Как говорил один философ-романтик прошлого, "каждый человек должен быть троноспособным". Не в смысле повального самозваного стремления занять царский престол, а в смысле всегдашней готовности решать великие гражданские дела и нести государственные тяготы, которые в большом количестве внезапно могут падать на человека.

О мире окружающем человеку бессознательно дают информацию органы чувств и нервные окончания. На последующем же этапе ум и сердце сознательно осмысливают полученные знания. Нация в мире живет бессознательно, как психологический тип, и сознательно осмысливает реалии этого мира через лучших своих сынов, вырабатывая осознанный тип поведения в той или иной ситуации. Без решающего влияния этих лучших людей на поведение нации она реагирует на предлагаемые миром раздражители реактивно, рефлекторно, бессознательно и бесцельно.

Имперское сознание несет то исцеление обществу, прошедшему через идеологический демократический пресс коммунизма и либерализма, которое можно уподобить лечению косоглазия, требующему от пациента много времени и большого напряжения. Лечение современного общества, политически косоглазого, через внедрение в его сознание текстов творцов русского самосознания потребует также много времени и напряжения, но при определенной последовательности лечения и тщательном отборе "идеологических препаратов" результат должен быть достигнут. Результат коррекции зрения должен дать выработку нового взгляда нации на окружающий мир и на саму себя. Необходимо взглянуть на многие вещи глазами людей, зрение которых было особенно напряженно, точно и совершенно.

Почему это важно? Взгляд человека из дореволюционного свободного русского мира на вещи непреходящие может быть наиболее точным в силу нескованности его мышления инородными идеологическими наслоениями или малой образованностью. У них была более высокая колокольня - Империя, с которой было дальше и глубже видно, в отличие от современного равнинного состояния России.

Национальное творчество - дело, не свободное от молчаливого требования предков следовать выработанной ими традиции миросозерцания. Мифотворчество современных неоязычников, сочиняющих завлекательные картины не существовавших никогда русских миров прошлого, не может утешать мыслящего человека. Им невозможно руководствоваться в реальной жизни. Одни фантомы быстро сменяют другие. В таком мире нет основания. Это своего рода виртуальная реальность, которая поддается командам человека, в ней находящегося, но в которой нельзя жить и тем более в ней нельзя ничего сотворить реального. Это наркотик для слабых натур, готовых скрыться от печального современного положения России в доисторические видения бойких неоязыческих рассказчиков, подавляющих способность критически осмыслить реальность и ловко держащих слушателей в своих руках.

Идея Империи - единственная идея, которая может противопоставляться в области политики таким разрушительным идеям, как демократия, революция и т. д. "Империя" - более выразительное слово, нежели "Монархия". Это то слово, которое может и должно стать знаковым словесным символом возрождения русской государственности.

В политике трудно представить принципиально недостижимые сугубо социальные цели. Волевое желание, любовь к идеальному может двигать горами, разрушать мифы демократии и строить великие империи.

"Империя, - писал Михаил Меньшиков, - как живое тело - не мир, а постоянная и неукротимая борьба за жизнь, причем победа дается сильным, а не слюнявым. Русская империя есть живое царствование русского племени, постоянное одоление нерусских элементов, постоянное и непрерывное подчинение себе национальностей, враждебных нам. Мало победить врага - нужно довести победу до конца, до полного исчезновения опасности, до претворения нерусских элементов в русские. На тех окраинах, где это считается недостижимым, лучше совсем отказаться от враждебных "членов семьи", лучше разграничиться с ними начисто".

В политике стушевался - значит, проиграл. Побеждает упорно твердящий свое, не сомневающийся и не позволяющий другим глубоко впадать в сомнения.

Ставь высшей целью достижение идеального и не бойся надорвать силы. Имперское величие, его почти недосягаемый идеал один может сохранять энергию стремления к возрождению Империи. Эту дорогу осилит лишь упорно идущий по ней вперед.

Что можно противопоставить демократии с ее идеей слепого большинства и разрушительного федерализма? Только идею Империи. Только Империя и Православная Церковь будут всегда препятствием к демократизации мира.

Если федерализм Швейцарии и США объединял разрозненные земли, то он нес в себе зерно государственного строительства. Федерализм же в России делит единое русское государственное тело между инородными местными центрами, а значит, несет антигосударственное, анархическое, сепаратистское, разрушительное начало. Федерализм погубил Россию в границах СССР, он погубит ее и в границах Российской Федерации, если не перестанет быть государственным догматом.

Демократии , толпе, можно противопоставить только Монархию и олицетворяемую ею Личность. Только организовав нацию в групповые профессиональные союзы, можно победить и переродить демократию толп в подчиненную власти наследственных Государей единую Империю русской нации.

Империя - это русская свобода. Свобода честного, законопослушного гражданина, которая противоположна демократическим свободам. ""Державы" иного, - писал М. О. Меньшиков, - более древнего, более близкого к природе типа, именно монархические, в состоянии гораздо легче, чем "республиканские штаты", регулировать бедность и богатство, защищая слабое и отставшее большинство подданных от слишком уж прогрессирующих по части кармана".

Среди прочих особенностей имперского сознания можно назвать стремление к самодостаточности русского мира без закрытости внутри него; активность русского "я" (имперского сознания) в самоопределении себя в человеческом мире; противоположение себя другим - в силу ощущения, что "мы" не "они". Ощущение, совершенно естественное человеческому сознанию, способному отличать родное от чужеродного.

Империя как вершина государственности - историческая награда русской нации за жертвенность в своем многовековом существовании, в развитии духовных сил и государственных дарований.

Государства - малые и средние - не способны к самостоятельности, к самостоятельному существованию в политике, и великие государства всегда навязывают им свою волю. Самостоятельность - привилегия сильного и смелого. Стать самостоятельным, развить до имперских масштабов свои силы - это подвиг, на который не многие решаются и достигают цели. Необходимо больше ценить и глубже осознавать призванность России к мировой деятельности и не стремиться к успокоенности и беспечному существованию.

"Если есть нравственное убеждение, - писал Л. А. Тихомиров, - что присоединение к империи той или иной чуждой области определено необходимой силой обстоятельств, то вопрос о желании нашем взять ее или ее желании присоединяться имеет лишь второстепенное значение. Хотим или не хотим - должны быть вместе".

Это вопрос государственной целесообразности, а не вопрос нрав нации на самоопределение; нельзя, помня все время о свободе других наций, постоянно забывать о свободе своей.

Вообще, глупо и нерезультативно вспоминать о политике и о политическом образовании, когда уже стреляют танки. Об этом нужно задумываться значительно раньше, возможно, тогда и стрелять придется значительно меньше. Дурная голова в данном случае не дает спокойно лежать на складах оружию.

У русских людей еще слишком мало сил, чтобы и эту малость растрачивать, каждые несколько лет, в никуда. Идеология, формирование идей, вербовка соратников, политическое миссионерство должно предшествовать всяким решениям о политическом переустройстве.

Одновременно слишком соблазнительно и слишком глупо идти в лоб с незначительными силами на массивное препятствие. Надо менять тактику противодействия, перестраивать ряды последователей, изменять планы, точки своей обороны и более правильно оценивать силы противника.

Не надо смущаться малостью наших сил - сегодня это наше несчастье, завтра оно может постичь наших врагов. Надо научиться бороться - живя. Идеологическая борьба сродни партизанской: точечные удары, небольшие дела, борьба за выживание.

Настоящая русская трагедия в том, что каждое поколение современных русских мыслителей уподобляется человеку, ищущему цель своего пути, но не спрашивающего о пей ни у одного из встречаемых по дороге.

Вновь и вновь мы попадаем в тупики и принуждены возвращаться, искать заново верный путь. Благо если но этому пути никто до нас не хаживал, то и спрашивать было бы некого. Но ведь часто дело совсем не в этом, а в том, что мы не любознательны и поспешно проходим мимо тех русских мыслителей прошлого, которые много могли бы нам поведать о пути к цели и даже о самой цели Имперского пути.

Одним из этапов Имперского возрождения Отечества должно стать определение письменного корпуса материалов об имперском сознании, его идеологическое и историческое изучение. Необходимо стремиться быть созвучными предыдущим поколениям, развивавшим идеологические основы имперского сознания; прислушиваться к заданному ими тону размышлений, чтобы не звучать фальшиво самим.

Журнал "Москва" на страницах своих книжных приложений занимается подобной идеологической работой по выяснению и опубликованию наиболее интересных для современников текстов, могущих быть отнесенными к наследию имперского гражданского сознания...

Имперский национализм Михаила Меньшикова

Понятие нации крайне не разработано в русской литературе:

доселе русским обществом было приложено слишком мало усилий, чтобы исследовать и понять самое себя. Это очень печально сказывается на современном сознании русских, не склонных уважать себя и свою нацию, которую не знают. Внимание русского человека никак не обращено на самого себя, на своих ближних, что неблагоприятно для формирования личности.

Самоуважение не может произойти откуда-нибудь извне, оно должно родиться из самоощущений, самоосознания. Мы построили самую большую государственность в мире и крайне плохо изучали и знали ее жизненные основы и в конце концов потеряли ее в 1917 году. Как бы то же самое (т. е. целостность нации, ее единство, существо) не потерять нам и в лице нации. Эта потеря будет такой же страшной. Если в государстве мы потеряли стальную оболочку, без которой в этом мире всеобщей борьбы всех против всех ни одна великая нация не может жить, то, потеряв национальные черты, наш народ превратится в толпу, безликое население без каких бы то ни было нравственных и психологических скреп, которые и делают из однородного населения нацию. С потерей чувства национальной родственности мы потеряем саму целостность нашего тела народного; разложение начнется уже на самом примитивном уровне - на уровне физически уничтожающейся материи.

Вот чтобы не допустить и этой психической катастрофы, нам необходимо изучать самих себя, исследовать свою национальную психологию. Это изучение поможет нам осознать наши национальные, характерные душевные особенности, которые и должен защищать всякий, любящий свой народ.

Что же такое национальное чувство и национальное самосознание? Дадим несколько формулировок, принадлежащих профессору психологии Павлу Ивановичу Ковалевскому: "Национальное чувство есть прирожденная принадлежность физической и душевной организации. Оно инстинктивно. Оно обязательно. Национальное чувство прирожденно так же, как и все другие чувствования - любви к родителям, любви к детям, голода, жажды и т. д."; "Национальное самосознание есть акт мышления, в силу которого данная личность признает себя частью целого, идет под его защиту и несет себя саму на защиту своего родного целого, своей нации".

Национализм - это стремление к самопознанию, самораскрытию, анализ коллективного, народного "я". "Я", которое уже исторически родилось в незапамятном прошлом и которое сохранилось до наших дней неизменным в своей глубине. Русским и православным сегодня быть трудно, так же как трудно остаться добрым во все более озлобляющемся мире. Где еще осталась страна, где человек добрый не является синонимом глупого и где доброта и душевность ценятся выше интеллектуальности и деловитости?

Неужели действительно не интересно знать, что же это за психологический тип - русский человек? Ведь он, а не кто-нибудь другой делал Большую Историю последнего тысячелетия.

Именно народная психология, именно ее изучение может дать тот материал национальных особенностей, на котором и должно возводиться здание национализма. Недаром в начале XX века идеологами национализма были ученые-психологи (профессор И. А. Сикорский и профессор П. И. Ковалевский).

"Выше грубой силы, - писал И. А. Сикорский, - и выше коварной силы денег стоит психическая сила и великая биологическая правда - ими определяется будущность важнейших мировых событий. Народ или раса, которые довольно проницательны в этих душевных тонкостях, могут обеспечить себе дальнейшее верное существование и успехи".

Национализм творческий, жизнедеятельный - это охранительное движение, направленное на охранение своего мира и своего национального "я". Имперский национализм - это охранение своего национального господства в государстве.

Кроме религиозной и государственной самостоятельности необходима и самостоятельность национальная. Кроме религиозной и государственной свободы необходима и свобода национальная. Кроме борьбы за Православие и Империю необходимо жаждать и добиваться Русскости. Той особой душевной настроенности, при которой нация чувствует свое единство. Той Русскости, которая и создала для себя огромный мир - Русскую Империю.

Национальная свобода дается только сильным духом. Слабые духовно быстро хиреют и физически. Необходимо снять со своего тела разного рода инородческие "вьюнки", которые душат нацию и живут ее соками. При всей нашей величине (которая к тому же уже весьма сокращена с тех пор, как мы отдались во власть демократическому принципу) нам нужно более трезво смотреть на мир, в котором идет яростная борьба между нациями. Никто чужой нам не поможет, помогать друг другу должны мы сами.

Интернационализм - это потеря национальной самоидентификации, деградация, потеря чувства родства с предками.

Национализм - это здоровый народный эгоизм, желающий своим ближним лучшего развития. Ведь у национального государства крайне ограничено количество добытых народных благ, и если эти народные средства тратятся на развитие представителей других народов, то нация не движется в своем развитии, будь то духовная или экономическая сфера. Нация при неполном, недостаточном кровообращении (а именно с кровью можно сравнить национальное богатство) развивается ущербно, каждая струйка животворящего фермента национального роста, направляемая из русского тела в инородное, - это нежелательное, невосполнимое, часто насильственное "донорство". Такое "донорство", практиковавшееся и коммунистами, и современными демократами, - страшное преступление перед русской нацией, крайне ее ослабившее в XX столетии. Инородческое в значительной степени руководство нацией в этом веке прекратило рост наших сил и практически привело к частичной деградации национальной массы.

Управлять или участвовать в управлении страной с тысячелетними русскими корнями, будучи инородцем, - это всегда эгоизм, направленный против эгоизма русской нации. Инородческий эгоизм всегда отвод живительных сил государства от питания русского населения на питание чужих или других наций. Смотрите, как много вкладывается в инородческие области - Татарстан, Дагестан, Чечню и т. д.; сколь большие льготы (за счет русских сил) им выдают наши управленцы. Можно ли думать о наших управленцах, что они заботятся о русских силах и понимают, что жизненно-творческими силами государственности могут быть только русские? Многие ли нации считают Россию своей страной и будут отдавать ей столько же сил, сколь отдавали и отдают русские? На оба вопроса один ответ: нет и нет.

Управляющий слой государства должен быть русским, эгоистически русским, - только будучи таким, он сможет быть эффективным и целесообразным звеном национальной государственности, понимающим нужды и цели нации и ее Отечества. Русские должны господствовать в своем государстве, и господство это должно быть закреплено в Основных Законах этого государства. "Как бы ни были образованны, - писал Михаил Меньшиков, - и лояльны инородцы, они не могут не быть равнодушны к России. В самые важные, роковые моменты, когда должен заговорить дух расы, у инородцев едва ли проснется русский дух".

Вся наша "усталость", апатия, неуверенность в себе - продукт глубокого ощущения ненужности современному демократическому государству; продукт осознания великой нацией своего государственного сиротства и потери контроля за своим государством и слоем управленцев. Нации определили лишь место работающей массы, которая должна много трудиться, параллельно периодически "подтягивая пояса" после всякого очередного банкротства демократической государственности. Нация устала жить не свойственной ей жизнью, выживать при постоянном ослаблении ее федеральным правительством. А ради чего терпеть эти мытарства?..

Никакая чужая национальная сила не сможет стать опорой для нашего тысячелетнего государства. Государство рождается из семьи и рода и, в свою очередь, формирует нацию. Государство - это мышцы, нервы, ткани нации; крушение его - мистическое разрушение тела нации. Внедрение в государственные ткани инородцев (не снаружи, а изнутри) создает внутренние болезни - ослабление национальных мышц, гибель нервных клеток, разрывы народных тканей. Результатом подобных внутренних болезней является психофизическая эпидемия, ослабление национального организма. Государство так же не может поменять мышцы, нервы и ткани, с которыми оно родилось и прожило не одно столетие, которые оно сформировало и развило в специфической исторической ситуации своего существования, на мышцы, нервы и ткани другой или других наций. Это неравноценная замена и даже вещь невозможная. Государство не сможет поменять своей психофизической ипостаси, оно может долго или же недолго болеть при внедрении чужеродных материй. "Государственный наш быт сложен русскими, а потому и должен черпать свою завтрашнюю силу из того же начала, оставаясь русским и устраняя из своих недр те течения, которые способны его привести к разложению народности, или денационализации".

Трансплантация в государство других национальных органов и тканей вызывает не меньшее отторжение и даже смерть, чем это бывает при трансплантации человеку органов другого человека. Бывают удачные национальные трансплантации, но тогда рождается новая нация-гибрид, с новыми свойствами - либо ухудшенными, либо улучшенными. При трансплантационных операциях на человеке, для того чтобы не происходило отторжения, используют специальные препараты, которые как бы обманывают, заставляют тело человека принять чужой или чужие органы. Подобным "препаратом" в национальной политике коммунистов и демократов был интернационализм, которым постулировали миф о дружбе между народами, пытаясь убедить русское тело принять в себя, в свои национальные ткани инородные организмы как свои, уничтожая параллельно якобы вредные, больные русские члены (дворянство, духовенство, русский образованный класс, крестьянство и т. д.). Туман интернационализма быстро рассеивается к концу XX века, поскольку действие всякого, даже и идеологического, лекарства - временно. Сознание нации становится более адекватным жизненной реальности: все меньше желающих быть безвозмездными "донорами".

Весь XX век над русским государством и над русским национальным телом проводили трансплантационные операции: пришивали чужие головы, отводили питательные каналы к другим телам, ампутировали разные части тела, пускали кровь, делали операции на мозге, вычищая (как убеждали) ненужное и вредное, пытались уничтожить душу, и если бы это было возможно сделать хирургическим способом, то непременно бы уничтожили.

Весь XX век мы (нация) лежали на "хирургическом столе", вставая с него только для того, чтобы воевать и трудиться; один за другим инородческие "хирурги" (политики, партийные деятели, экономисты и т. д.) делали нам операции по своему усмотрению. Мы же лежали под наркозом-гипнозом разных политических мифов, по-разному называемых: то демократия и интернационализм, то либерализм, то социализм и коммунизм и т. д.

Мы беспечно потеряли свою национальную свободу, сознательное национальное творчество, свободу воли к самостоятельному мышлению и самостоятельной жизнедеятельности. Мы так ослабли в духовном плане, что перестаем реагировать на окружающий мир, сопротивляться узурпации нашей собственности - государства и наших национальных богатств. Уменьшение реакций на внешний мир - верный признак ослабленной жизнедеятельности национального организма. "Коренному русскому племени вовсе не все равно, остаться ли наверху или очутиться внизу" в государстве.

Нация должна быть свободна от инородческого засилья, от всевозможных пут. Все наши силы, много их или мало, должны тратиться только на свои цели и на своих людей. Никто не будет нас образовывать, кормить, защищать - все "чужаки" будут решать проблемы только своих. Если мы не будем иметь возможность все, что мы вырабатываем сами, то есть наш национальный продукт (интеллектуальный или материальный), пускать строго на прокорм, образование, защиту своих ближних, разве мы можем считать себя свободной нацией? Нет, конечно, нет. Мы - нация угнетаемая, угнетаемая нашим же ненациональным правительством и международными финансовыми институтами. Мы - гонимые и эксплуатируемые, но мы пока в большинстве в государстве и должны заставить считаться с нашими законными правами... "В широком смысле национализм, - писал один из творцов русского национализма профессор П. И. Ковалевский, - духовное веяние, течение, направление в данном народе, имеющее целью и задачею поднятие и совершенствование блага данной нации" . Этот национализм он называл массовым, то есть тем, который должен проводиться всеми движениями, называющими себя национально-русскими.

Ф. М. Достоевский писал, что надо стать русским. Надо стать искренним и честным в отношении себя и нации, осмыслить себя как личность и нацию как общество - и тогда станешь русским, а значит, и националистом. Современному человеку стать не просто человеком, а русским человеком можно только сознательно и искренно. Среди многих определений понятия "национализм" выделяется определение М. О. Меньшикова. "Национализм, мне кажется, - писал он, - есть народная искренность, в отличие от притворства партий и всякого их кривляния и подражания. Есть люди искренние, которые не терпят, чтобы казаться чем-то другим, и которым хочется всегда быть лишь самими собой. Наоборот, есть люди, как бы боящиеся самих себя, внутренне не уважающие себя, которые готовы быть чем угодно, только не тем, что они есть. Эта странная трусость напоминает так называемый миметизм в природе, стремление слабых пород - особенно среди насекомых - подделывать свою наружность под окружающую среду, например принимать очертания и цвета растений. Чувство национальное обратно этому малодушному инстинкту. Национализм есть полное развитие личности и стойкое бережение всех особенностей, отличающих данный вид от смежных ему. Национализм есть не только полнота самосознания, но полнота особенного - творческого самосознания, а не подражательного. Национализм всегда чувствуется как высшее удовлетворение, как "любовь к отечеству и народная гордость". Нельзя любить и нельзя гордиться тем, что считаешь дурным. Стало быть, национализм предполагает полноту хороших качеств или тех, что кажутся хорошими. Национализм есть то редкое состояние, когда народ примиряется с самим собою, входит в полное согласие, в равновесие своего духа и в гармоническое удовлетворение самим собой".

Национальная психология - великая биологическая сила, выработанная веками исторической борьбы, побед и поражений. Нация - духовное единство в вере; нация - психологическое единство в характере поведения; нация - душевное единство в культуре, языке; нация - физическое единство в кровном родстве.

Симпатии и антипатии - это психологические границы нации, которыми она оберегает себя от проникновения всего чуждого, воспринимая, напротив, в свое тело все близкое. Этими психологическими определениями своего и чужого нация как формирует саму себя, так и вырабатывает отношение к психологическим типам, не принадлежащим к своему. Симпатии и антипатии - это психологическое оружие национальной обороны. "Антипатия... есть оборотная сторона чувства самосохранения; она помогает народам крепче чувствовать себя и крепче держаться за свои духовные особенности, которые нередко могут быть и большими психологическими ценностями, недоступными для других и потому сугубо ценными для обладателя".

Итак, что же такое национализм?

Национализм - это философия господства на своей национальной территории, укрепление сознания русского народного единства.

Национализм может проявляться двояко: неосознанно - в национальном прирожденном чувстве и любви к своему народу и к своему месту рождения, и осознанно - в появлении национального самосознания, осмысленного сопричтения себя к своему пароду и признании всех прав и обязанностей по отношению к своему национальному обществу.

Необходимость перехода к осознанному национализму требует изучения трудов теоретиков русского национализма. Оно, несомненно, необходимо современному русскому человеку - человеку, растерявшему многое из чувств и идей, принадлежащих ему по праву рождения. Одно из наиболее ярких имен в истории русского национализма - М. О. Меньшиков, великий публицист начала XX столетия, которым зачитывалась вся Россия...

Писательская биография

Михаил Осипович Меньшиков родился 25 сентября 1859 года в городе Новоржеве Псковской губернии. Отец происходил из священнической семьи, мать - из дворян. В 1873 году, окончив Опочецкое уездное училище, он поступает в Кронштадтское морское техническое училище, после окончания которого М. О. Меньшиков становится флотским офицером (флотским штурманом).

На его офицерскую долю выпало участвовать в нескольких дальних морских походах, писательским плодом которых явилась вышедшая в 1884 году первая книга очерков "По портам Европы".

Тогда же он, как военно-морской гидрограф, составляет несколько гидрографическо-штурманских сочинений: "Руководство к чтению морских карт, русских и иностранных" (СПб., 1891) и "Лоция Абосских и восточной части Аландских шхер" (СПб., 1892).

Параллельно со службой во флоте молодой М. О. Меньшиков начинает сотрудничать в "Неделе" (с середины 1880-х годов), где вскоре становится ведущим сотрудником.

Поверив окончательно в свой писательский дар, М. О. Меньшиков подает в 1892 году в отставку в чине штабс-капитана и всецело посвящает себя публицистике. Будучи в то время под влиянием нравственных идей Толстого, публицистика М. О. Меньшикова была весьма морализаторского направления.

После прекращения издания "Недели" А. С. Суворин приглашает М. О. Меньшикова к сотрудничеству в своей газете "Новое время". Здесь талант М. О. Меньшикова раскрылся с большей цельностью и остротой в его "Письмах к ближним", печатавшихся (две-три статьи в неделю) под этим общим названием вплоть до закрытия газеты в 1917 году.

М. О. Меньшиков придавал огромное значение публицистике, ее мощи и ее возможностям влиять на умы людей. Считая публицистику искусством, он утверждал крайнюю важность для общества в XX столетии иметь хорошую публицистику, упадок которой мог бы отразиться наиболее печально на сознании граждан. Считая ветхозаветных пророков первыми публицистами, М. О. Меньшиков явился в своей публицистике, в отношении судьбы России, также настоящим пророком. "России, - писал он, - как и огромному большинству ее соседей, вероятнее всего, придется пережить процесс, какой Иегова применил к развращенным евреям, вышедшим из плена. Никто из вышедших из Египта не вошел в обетованный Ханаан. Развращенное и порочное поколение сплошь вымерло. В новую жизнь вступило свежее, восстановленное в первобытных условиях пустыни, менее грешное поколение" . Разве это не предсказание революции и дальнейшего нашего блуждания в поисках нашего Ханаана - возрожденной России?

В русской политической литературе можно выделить два рода писателей, одни из которых более чувствовали нацию, а другие - государство. В русской литературе часто тот, кто чувствует нацию, не особенно чувствует государственность. И. С. Аксаков и вообще славянофилы - безусловно националисты, или протонационалисты. Катков почти не писал об идее нации, Тихомиров писал о нации, но в контексте государственности. Есть как бы две взаимопереплетающиеся политические школы в русской публицистике. Одна говорила о нации, другая о государстве. Меньшиков безусловно националист и одновременно империалист, но на основе величия нации. Между этими двумя группами нет антагонизма, а есть лишь призванность одних к рассуждению о нации, а других - о государстве. Одни лучше чувствовали и могли глубже рассуждать о государстве, а другие о нации. Талант одних более располагал к изучению государственности, талант же других - к пониманию народности.

М. О. Меньшиков в таком делении, безусловно, имеет большее отношение к философии нации. Он считал, что именно народность - наиболее угрожаемый пункт в обороне Отечества. "Именно тут, - утверждал он, - идет подмен материи, тут фальсифицируется самая природа расы и нерусские племена неудержимо вытесняют русскую народность".

Консервативное сознание в его публицистике проявлялось в культивировании чувства вечного, которое в его время было подавлено борьбой между старым и новым. М. О. Меньшиков очень много писал, и в его статьях, к сожалению, можно найти немало спорного или скороспелого, в чересчур смелых обобщениях. Самым интересным у М. О. Меньшикова всегда были рассуждения о национальных проблемах, о русском национализме, поэтому и мы выбрали для публикации именно эти материалы. Его национализм - это национализм не агрессивный, национализм не захвата или насилия, а, как он выражался, национализм честного разграничения. Разграничения одних наций от других, при котором только и возможны хорошие отношения между нациями. Его национализм не собирался никого уничтожать, как это неоднократно ему приписывали различные недоброжелатели. Он лишь собирался оборонять свою нацию - действие совершенно законное и нравственно должное.

"Мы, - писал М. О. Меньшиков, - не восстаем против приезда к нам и даже против сожительства некоторого процента иноплеменников, давая им охотно среди себя почти все права гражданства. Мы восстаем лишь против массового их нашествия, против заполонения ими важнейших наших государственных и культурных позиций. Мы протестуем против идущего завоевания России нерусскими племенами, против постепенного отнятия у нас земли, веры и власти. Мирному наплыву чуждых рас мы хотели бы дать отпор, сосредоточив для этого всю энергию нашего когда-то победоносного народа..."

Многие темы брались им штурмом, который не всегда был теоретически и фактически верным, оставаясь, однако, всегда талантливым по форме и всегда энергичным. Много горького говорил он в адрес русского народа и его истории, но делал это всегда искренне. Это тот случай, когда критика идет от лица любящего Родину, а не от безразличного критикана.

Писательство всегда было для него подвигом, оно стоило ему жизни, а при жизни было наполнено всевозможной на него клеветой и угрозами - поэтому к его словам надо относиться серьезно и с пониманием. "Что касается ругательных писем, - писал он, - то они, как и гнусные статьи в инородческой печати, мне доставляют удовлетворение стрелка, попавшего в цель. Именно в тех случаях, когда вы попадаете в яблоко, начинается шум: выскакивает заяц и бьет в барабан, или начинает играть шарманка. По количеству подметных писем и грязных статей публицист, защищающий интересы Родины, может убедиться, насколько действительна его работа. В таком серьезном и страшном деле, как политическая борьба, обращать внимание на раздраженные укоры врагов было бы так же странно, как солдату ждать из неприятельских окопов конфеты вместо пуль".

Великим талантом М. О. Меньшикова была политическая литература, боевая публицистика. Будем помнить во всех претензиях к М. О. Меньшикову, что он был расстрелян большевиками, расстрелян как опасный писатель.

Всероссийский национальный союз

Всероссийский национальный союз был организацией, рожденной не революционными событиями 1905 года, как большинство правомонархических организаций (кроме Русского собрания), а уже мирной жизнью, жизнью Государственной Думы и публицистикой М. О. Меньшикова. В него вошли умеренно-правые элементы образованного русского общества - национально настроенные профессора, военные в отставке, чиновники, публицисты, - объединенные общей идеей главенства народности в трехчленной русской формуле.

Союз русского народа был организацией массовой, народной, многочисленной - разные исследователи по-разному оценивают ее численность (от нескольких сот тысяч до нескольких миллионов) - и был рожден как правая реакция на революцию 1905 года. Союз русского народа был агрессивен и простонароден в большинстве своем, тогда как Всероссийский национальный союз появился во времена столыпинского правления и работы III Государственной Думы как союз не приемлющих октябристских ("второсортные кадеты", как называл их Меньшиков) дальнейших радикальных конституционных вожделений и отодвигания национальных вопросов на второй план (для националистов было важно незамедлительное решение еврейского вопроса), а также не согласных с крайне правыми в их отношении к Государственной Думе и нежелании выставлять народность впереди Православия и Самодержавия. Для националистов и Православие, и Самодержавие вытекали из национальных особенностей, а не наоборот, как это считалось крайне правыми.

М. О. Меньшиков не во всем понимал позицию крайне правых, не разделял некоторые их положения, но он был честен по отношению к ним и признавал их заслуги перед Отечеством. "Непростительно забыть, - писал он в 1911 году, - какую роль сыграли, например, покойный Грингмут в Москве или Дубровин в Петербурге, Дубасов - в Москве или Дурново - в Петербурге, Семеновский полк в Москве или вся гвардия в Петербурге. Что главная осада власти и центральный штурм ее были в Петербурге и в Москве... Инородческая революция пыталась поразить империю в самом ее сердце - вот отчего в обе столицы понабилось столько мятежников и пристанодержателей бунта. Мы... не принадлежим к Союзу русского народа, но было бы или актом невежества, или черной неблагодарностью забыть, что наши национальные начала были провозглашены еще задолго до возникновения партии националистов - именно такими "черносотенными" организациями Петербурга, каково Русское собрание и союз г-д Дубровина и Пуришкевича. Если серьезно говорить о борьбе со смутой, действительной борьбе, не на живот, а на смерть, то вели ее не киевские националисты, а петербургские и московские монархисты".

Сущность национализма Всероссийского национального союза весьма точно выразил его председатель - Петр Николаевич Балашев (на 1-м собрании представителей Национального союза, проходившем в Санкт-Петербурге 19-21 февраля 1911 года). Во вступительной речи он сказал следующее: "Национализм есть стремление достичь наибольшего напряжения творческих сил данного народа в их чистейшем виде, как предпочтение своего заимствованному".

Членами Всероссийского национального союза были многие известные ученые, такие, как профессор Петр Яковлевич Армашевский, профессор Платон Андреевич Кулаковский, профессор Николай Осипович Куплевасский, профессор Павел Иванович Ковалевский, профессор Петр Евгеньевич Казанский и другие. В Главном совете Всероссийского национального союза состоял и Михаил Осипович Меньшиков, публицистические выступления которого в "Новом времени" во многом подготовили идеологическую (идейную) почву для появления союза.

Целями союза, по уставу, были исповедуемые им начала - единство и нераздельность Российской империи, ограждение во всех ее частях господства русской народности, укрепление сознания русского народного единства и упрочение русской государственности на началах самодержавной власти Царя в единении с законодательным народным представительством.

Слабость нашего национализма - это слабость нашей воли, столь же важной для гармонической личности, сколь и развитие чувств и умственных способностей. Без воли нет осознания необходимости планомерного стремления к цели. Появляется немощь перед перспективой действия. М. О. Меньшиков не страдал размягчением воли, он был всецело сконцентрирован на единственной цели - величии России, к которой стремился всю сознательную жизнь.

Февральская революция 1917 года закрыла газету "Новое время" и оставила М. О. Меньшикова без любимого дела. Октябрь же не дал М. О. Меньшикову прожить и года под своей властью.

Враги не простили М. О. Меньшикову ничего из его деятельности - ни искреннего национализма, ни талантливой публицистики, ни обличения неправды и изуверства...

Он был арестован на Валдае. 19 сентября 1918 года М. О. Меньшиков писал своей жене из заключения: "Члены и председатель чрезвычайной следственной Комиссии евреи и не скрывают, что арест мой и суд - месть за старые мои обличительные статьи против евреев" . За день до расстрела он написал как бы в завещание своей жене и детям: "Запомните - умираю жертвой еврейской мести не за какие-либо преступления, а лишь за обличение еврейского народа, за что они истребляли и своих пророков. Жаль, что не удалось еще пожить и полюбоваться на вас" . 20 сентября 1918 года он был расстрелян чекистами за свои статьи.

Но идеи бессмертны и не теряют творческой силы после смерти своих носителей. После смерти М. О. Меньшикова осталась великая публицистика, девизом которой можно поставить такие его слова: "Не раз великая Империя наша приближалась к краю гибели, но спасало ее не богатство, которого не было, не вооружение, которым мы всегда хромали, а железное мужество ее сынов, не щадивших ни сил, ни жизни, лишь бы жила Россия".

Михаил СМОЛИН

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 7:21 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

КНЯЗЬ НИКОЛАЙ ДАВИДОВИЧ ЖЕВАХОВ
(краткий биографический очерк)

Перед современным русским читателем встает вопрос: что за личность князь Н.Д.Жевахов, что им создано и где издано?

Историческое время неустойчиво в мнениях и оценках, слишком бурлив наш век, чтобы составлять окончательные характеристики. И все же попробуем немного рассказать об этом замечательном духовном писателе.

Князь Николай Давидович Жевахов известен в православной среде, главным образом, как составитель замечательных жизнеописаний святителя Иоасафа Горленко, епископа Белгородского и Обоянского. Собранные Жеваховым материалы были выпущены в трех томах в Киеве в 1907-1909 годах, послужив основанием для канонизации этого великого подвижника; причислен к лику святых 4 декабря 1911 года. Нетленные мощи угодника Божия Иоасафа прославлены чудесным образом вновь в 1991 году. Кстати, Николай Давидович был отдаленным потомком рода Горленко, являлся дальним родственником святителя, чья патриотическая деятельность на благо Российской Державы выделяла его на фоне церковных смут первой половины XVIII века. Имея родословные связи с украинскими гетманами предшествующих времен, святитель Иоасаф всеми усилиями поддерживал Императорскую корону, заповедуя Малороссии свободно развиваться и благоденствовать под Русским скипетром. И на этих путях единение двух народов-братьев счастливо держалось, снискав у потомков чувства признательности и благодарности.

Фамилия Горленко владела поместьями в Черниговской губернии, в частности, в Прилуках, в тихом, благопристойном монастырском городке. Было имение и в сельце Линовица, принадлежало Жеваховым вплоть до революционных переворотов 1917 года. К моменту переезда сюда Сергея Нилуса в апреле того же года в сельце этом сохранялся барский особняк и флигель в глубине парка, где на втором этаже и поселился знаменитый издатель "Сионских протоколов", впрочем, ныне куда более известный читающей России как высокого склада духовный писатель и церковный публицист.

В Линовицу Сергей Александрович приехал по настоянию Владимира Давидовича Жевахова (1874-1938), родного брата автора этих "Воспоминаний". В пору Февральской катастрофы Нилус с женой находился в городе Валдае, где они прожили до того без малого пять лет, наслаждались молитвенным покоем вблизи Иверского монастыря. Но грянул гром, взвилась ураганом зачумленная чернь, и февральские события не оставляли надежд на жизнь. Князь Владимир Жевахов уговорил чету Нилусов покинуть Валдай, приютив Сергея Александровича и его жену Елену Александровну в Линовице, своем родовом поместье. Нилусы перебрались на Черниговщину, где еще на время оставались кое-какие законные начала, и с того момента оказываются вне опасности кровавых злодеяний большевиков. А злодеяния эти на Валдае влекли за собой все более ужасные последствия. Сразу после прихода красных банд в городе Валдае вспыхнул повальный террор, унесший жизни почетных людей - священнослужителей, купцов, владельцев мелких промышленных предприятий (крупных здесь не было), педагогов, хозяйственников. Изуверами расстрелян на глазах у его малолетних детей публицист-патриот М.О.Меньшиков. Останься в Валдае Нилус, от злодеев не уберегся бы.

Но он уже был вне опасности, под покровом Божией благодати, в сельце Линовица, где враг покуда не властвовал, пока лишь чувствовалось его дьявольское приближение. Этот период Нилуса отмечен созданием домашней церкви, завершением второй части замечательной книги "На берегу Божьей реки", проявлением здесь чудес и знамений. Одно из таких чудес - явленное по молитвам преподобного Серафима Саровского спасение настоятеля Густынского монастыря схиархимандрита Иоасафа, а вместе с ним и четы Нилусов.

Скажем вкратце и о деятельности князя Николая Давидовича Жевахова, в прошлом служившего товарищем обер-прокурора Святейшего Синода, а в советские годы бесстрашно и ревностно собиравшего факты о зверствах в зачумленной большевизмом России. Свои скитания по революционным столицам и Крыму он затем живо отобразил во втором томе своих "Воспоминаний". Ныне его книги становятся настольными для каждого патриота, вставшего на путь духовного возрождения Отечества.

Князь Жевахов успел создать еще и третий том "Воспоминаний", но по недостатку средств напечатать его не удалось. Русские беженцы за границей, бедствуя и перебиваясь грошовыми заработками, не всегда могли пособить автору покрыть издательские расходы, а радикально настроенные толстосумы, присвоившие царские средства, патриотам не сочувствовали, подчиняя подкупленные издания распространителям ложных идей. Разомкнутость культур - православно-народной, укорененной в культе, и бездуховной, изымавшей из сердец Христа, которую вернее назвать антикультурой, существовала и в Зарубежье, где главенствовали все те же беды, что и в России.

В наброске к очерку о Нилусе (Новый Сад, 1936) князь Жевахов раскрывает приблизительный состав своего неопубликованного труда. Это, прежде всего, полемические главы, посвященные происхождению и оценке "Сионских протоколов", затем обширная часть с разбором закулисных инсценировок Вернского процесса, весьма показательного по составу и устремленности. Книжка о Сергее Нилусе задумывалась князем как первая часть большой книги, - единственное, что было опубликовано. Возможно, очерк вошел бы в третий том "Воспоминаний".

Николай Давидович долгие годы жил в Италии в городе Бари, где он заведывал Церковно-археологическим кабинетом Святителя Николая Мир-Ликийских Чудотворца. Естественно, живя вдали от Родины, он был в отрыве от событий, совершавшихся там. Не мог знать многого и о жизни Сергея Нилуса в Совдепии, о его мытарствах и мучениях. А те скудные сведения, что получал из вторых рук, нуждались в уточнениях. Зато эпизоды личных встреч с этим великим духовным писателем и другими лицами изображены прекрасно, и мысли, которые овладевали автором очерка, представляют исключительный интерес. Эти мысли помогут современным людям по-новому оценить прошедшее и более проницательно осознать происходящее теперь. Проще сказать, такая книжица не затеряется в безликом море литературы.

Но вернемся к "Протоколам". Почему русские люди не только не довели их до сведения мировой общественности, но и сами вовремя не сумели в них разобраться? Князь Жевахов, хорошо знавший мирской и духовный уклад русской жизни, на это отвечает так:

"Появление "Протоколов" на русском книжном рынке явилось событием чрезвычайным, однако ни правительство, ни широкая публика не сумели оценить его.

Книга успеха не имела и той цели, какую преследовал благородный С. А. Нилус, желая "предупредить правительство о надвигающейся опасности и открыть глаза широкой публике на истинные причины нараставшего в России революционного движения", - не достигла, встретив пренебрежение, равнодушие и непонимание не только со стороны правительства, но и в кругах общественных и даже церковных. Строго говоря, отрицательное отношение к книге части церковных кругов предопределило отношение к ней и со стороны всех прочих. И только еврейская печать, или, точнее, вся русская печать, руководимая евреями, хорошо поняла значение книги и старательно замалчивала ее, из опасения, что она обратит на себя внимание и раскроет карты евреев. Обращаю на этот факт особое внимание для того, чтобы вновь опровергнуть клевету евреев, утверждающих, будто "Протоколы" были изданы русским правительством с целью устройства и оправдания погромов. Если бы это было так, то, наверное, правительство сумело бы и распространить "Протоколы" среди населения в количестве, достаточном для ознакомления русского человека с задачами еврейства, его планами и программами...

Однако действительность свидетельствовала об обратном. Русские люди отнеслись к "Протоколам" с полным безучастием и даже не поняли их. Книга вызвала недоумение и недоверие, и отталкивала избытком откровений, казавшихся фантастическими. И нигде вековая работа евреев по засорению христианских мозгов не сказалась так ярко, как именно на отношении к "Сионским протоколам", о которых стали говорить лишь после гибели России, после победы евреев, когда русский человек на собственном примере убедился в их достоверности".

О причинах гибели России сам Николай Давидович впоследствии написал весьма убедительную статью. В 1928 году, проживая все на том же подворье Святителя Николая Мир-Ликийских Чудотворца в итальянском городе Бари, где он когда-то строил православный храм на средства Императорского Палестинского общества, князь Жевахов высказал мысли, не утратившие своей значимости и поныне. Он сказал, что Россия погибла из-за вялости государственного аппарата и чиновничества, беспрестанно нарушавших присягу Государю, что аппарат должен быть беспощадным к беззаконникам, не перекладывая своих функций на Монарха. Богопомазанный Государь по своей сути Удерживающий, удерживает свой народ от повреждения. Он - милующий, его милость и любовь простираются на всех, а правопорядок блюдет карающая десница закона, чьи установления проводят в жизнь государственники и приставленные к делу чиновники.

Князь Жевахов, сам юрист, и ему ли не знать было, как важно не попустительствовать кромешникам вершить их злодеяния. А они вершили, можно сказать, беспрепятственно, что только могли. Открыто разжигали ненависть к Церкви и самодержавным устоям, с подачи жидо-масонских центров нагнетали истерию террора, развращали и дурачили толпу и неустойчивую часть интеллигенции. Уже будучи товарищем обер-прокурора Св. Синода, Жевахов много ездил по России, и везде печальные картины нравов были сходны: неверие и человекобесие насаждались чужеродами злонамеренно. Для этого они почти целиком завладели печатью, судами, педагогикой.

Проживая с 1920 года заграницей, Николай Давидович Жевахов в весьма сжатые сроки пишет свои замечательные "Воспоминания". В них дается широкая панорама русской жизни накануне Мировой войны и в пору русского погрома - революции. Оба первых тома уже были готовы к выпуску в свет в 1923 году. И первый том тогда же и вышел в Мюнхене, а второй удалось издать лишь через пять лет в сербском городе Новый Сад, причем тиражом всего 400 экземпляров. Непонимание Православной монархии, бытовавшее в России, перенеслось и в круги русского рассеяния. Жевахов убедительно вскрывает истоки такого рода непонимания. С первых же страниц второго тома он принимается за главное: "Революция,- пишет князь,- всегда была заданием определенной группы людей, выполнявшей директивы центра, программа деятельности которой непосредственно вытекала из Талмуда".

Николай Давидович даже считал, что чаяния жидовства отражают и книги Ветхого Завета, кроме, пожалуй, книг Иова и пророка Даниила. Остальные книги будто бы испорчены иудеями в угоду своим целям. Такая точка зрения Жевахова, конечно же, неприемлема для нас. Как небезспорны его суждения и по поводу Патриаршества в России. Автор "Воспоминаний" утверждает, что созыв Поместного Собора в 1917 году противоречил канону: нельзя выбирать Патриарха без Православного Царя. Государь и Патриарх неразрывны, они в одном лике отображают земной образ Спасителя. Был Жевахов и против представителей из мирян на Соборе.

Как несгибаемый синодал, князь Жевахов усиленно отстаивал Обер-прокуратуру, считая, что это духовное ведомство многое сделало для укрепления роли Церкви в русском обществе. Другое дело, нужны были реформы. Вместе с Обер-прокурором Св. Синода Николаем Павловичем Раевым князь Жевахов накануне революции разрабатывал такие реформы. Они заключались "в децентрализации церковного аппарата, в разграничении церковной и государственной сферы управления, в сближении архипастыря с паствой, в создании условий, имевших обеспечить архипастырю возможность выполнять его непосредственные задачи, что в совокупности возродило бы и оживило церковную жизнь на местах".

Надо сказать, что Н. П. Раев был личностью незаурядной. Благочестивый, образованный, любящий Престол и Отечество, он был назначен в Св. Синод по настоянию Императрицы Александры Федоровны. Раевы давно известны при Дворе: отец Николая Павловича - первенствующий член Святейшего Синода, митрополит Петербургский и Ладожский Палладий (Павел Иванович Раев, 1827-1898) был духовником Августейшей Семьи; оставил по себе добрую память. Обер-прокурор Св. Синода Н. П. Раев вместе с князем Жеваховым стремился оживить приходскую жизнь, наполнить ее христианским деланием. К сожалению, эта деятельность быстро прервалась. Масону Керенскому нужны были не государственники, а шуты, и в обер-прокуроре Львове он нашел себе такого шута, который не только заменил весь Синод, но и сместил со столичных кафедр двух самых духоносных владык - Питирима и Макария. Россию прибрали к рукам преступники.

Скудны сведения о жизни Н. Д. Жевахова за рубежом. Известно только, что этот пламенный монархист зорко следил за всеми событиями, имевшими быть в его Отечестве. Незадолго до кончины князь посетил Закарпатье, еще не занятое большевиками.

Умер Николай Давидович в 1938 году, оставив после себя замечательные книги, им написанные за три десятилетия. В том же году скончался на Соловках его брат, Владимир Давидович, во иночестве Иоасаф, митрополит Могилевский, и тоже духовный писатель. Вспомним их в молитвах своих, православный читатель!

Спаси Господи.

Александр СТРИЖЕВ

1993 г.

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 7:58 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Вот список сочинений князя Жевахова Н. Д.
А хотя добавлю к нему и еще одну интересную биографию.


ЖЕВАХОВ НИКОЛАЙ ДАВИДОВИЧ (24.12.1874 — ПОСЛЕ 1939), КНЯЗЬ, ВИДНЫЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ, МОНАРХИСТ, ЧЛЕН РУССКОГО СОБРАНИЯ (РС).

ЖЕВАХОВ Николай Давидович (24.12.1874 — после 1939), князь, видный государственный деятель, монархист, член Русского Собрания (РС).
Принадлежал к русской ветви древнего грузинского рода князей Джаваховых, которые считали своим родоначальником Картлоса — внука Иафета, первого владетеля Кавказа и родоначальника грузин. Его потомок Джавах I, царь Джавахетии, живший за несколько веков до Р. Х., и дал имя роду Джаваховых. В XVIII в. кн. Шио (Семен) Джавахов вышел из Грузии с собственным отрядом в свите царя Вахтанга. В 1738 он принял русское подданство, получив княжеский надел в Кобелякском у. Новороссийской (позднее Полтавской) губ. Он-то и положил начало российской ветви древнего княжеского рода, который по-русски стал именоваться Жеваховы. Предки кн. Жевахова находились в родстве с семейством Горленко, давшем России свт. Белгородского Иоасафа. Детство кн. Жевахова прошло в родовом имении Линовица, которое принадлежало его отцу помещику Пирятинского у. Полтавской губ. коллежскому советнику Д. Д. Жевахову (1843—1907), служившему по выборам дворянства, и в Киеве, где у матери Екатерины Константиновны, урожденной Вульферт (1847—1917), был собственный дом. В семье Жеваховых было четверо детей: два сына-близнеца Николай и Владимир и две дочери Любовь (р. 1876) и Варвара (р. 1879). Один из сыновей кн. Шио (Семена) Джавахова отставной майор Спиридон Семенович был женат на племяннице М. Д. Апостол, в замужестве Горленко, матери И. А. Горленко, в иночестве Иоасафа, святителя Белгородского и всея России Чудотворца. Второй раз род Жеваховых пересекся с родом свт. Иоасафа позже. Дед Владимира и Николая Жеваховых кн. Дмитрий Михайлович был женат на Любови Давидовне, урожденной Горленко, прадед которой был двоюродным братом святителя. Образование кн. Жевахов получил сначала во 2-й Киевской гимназии, затем в Коллегии Павла Галагана и, наконец, на юридическом факультете Императорского университета св. Владимира в Киеве.
В 1898, окончив курс университета с дипломом 2-й степени, он поступил на государственную службу. В начале своей карьеры занимал различные мелкие чиновничьи должности в Киевской судебной палате и в канцелярии Киевского генерал-губернатора. Однако уже в молодые годы стало ясно, что рутинная канцелярская работа — не его стезя. И в мае 1902 кн. Жевахов занял хлопотную должность земского начальника в своих родных местах. Он досконально узнал нужды деревни и мог о них вполне компетентно рассуждать. Но главным итогом службы стал реализм во взгляде на мужика. У кн. Жевахова сформировалось трезвое представление о простом народе, которое было чуждо в равной степени как пренебрежению, так и идеализации. В бытность земским начальником Жевахов впервые попробовал себя на поприще политического публициста. В 1904 на страницах консервативного журнала «Гражданин», издававшегося кн. В. П. Мещерским, печатались его «Письма земского начальника». Характеризуя современную ему политическую практику в отношении крестьянства, он делает неутешительный вывод: «Мы сбились с дороги — это ясно». В своей деятельности земский начальник кн. Жевахов пытался найти ту правильную — русскую православную — дорогу развития. Главное внимание он уделял задачам духовного просвещения и образования крестьянства, был инициатором и руководителем строительства сельских храмов, сам лично немало жертвовал своих личных денег на это богоугодное дело. Впоследствии в 1914 его деятельность на благо духовного просвещения народа была отмечена преподанием официального благословения Св. Синода с вручением грамоты. Другой заботой Жевахова на посту земского начальника было народное образование. Он прекрасно понимал, что образование, чтобы оно приносило пользу и человеку и обществу, должно быть пропитано православным духом. В одной из своих статей он писал: «Цель всякой школы... заключается не в том только, чтобы расширить умственный кругозор учащегося и дать ему полезные для жизни знания, но прежде всего в том, чтобы научить его пользоваться этими знаниями в интересах увеличения общей суммы Добра и Правды в жизни».
В к. апр. 1905 кн. Жевахов был причислен для дальнейшей службы к Государственной канцелярии в отделение свода законов. Он перебрался в С.-Петербург. Летом следующего 1906, находясь в отпуске в Киеве, Жевахов познакомился с замечательным русским человеком Н. Н. Иваненко. Встреча с ним произвела на Жевахова неизгладимое впечатление. Н. Н. Иваненко стал его учителем и наставником. В авг. 1906, возвращаясь к месту службы в Петербург, Жевахов около месяца провел в Боровском св. Пафнутия монастыре, наслаждаясь беседами с Николаем Николаевичем. В брошюре, посвященной памяти своего учителя, Жевахов написал: «Этот месяц был счастливейшим месяцем моей жизни... И всю свою последующую жизнь я жил буквально между небом и землею, между миром и монастырем и, как ни болезненна была моя личная душевная драма от неизбежного, благодаря такому положению, разлада с собою и с окружающим, все же ей я обязан равнодушием к земным благам и приманкам, и тем, что никогда не скучал о них».
Первую попытку уйти в монастырь Жевахов предпринимает тогда же в авг. 1906, вознамерившись остаться в Боровском монастыре. Но родители воспротивилась желанию сына, и его отговорили. Вскоре Жевахов познакомился с прот. Александром Маляревским, давним почитателем свт. Иоасафа. После этой встречи в к. 1906 он начал работу по собиранию материалов о свт. Иоасафе. Однако враг не дремал — и сразу же на Николая Давидовича обрушились тяжелые испытания. 12 янв. 1907 сначала умер любимый начальник и покровитель статс-секретарь Государственного Совета С. Ф. Раселли, а на следующий день скончался отец. Но скорби не сломили Жевахова. После погребения отца он более года странствовал по России в поисках материалов для книги о свт. Иоасафе. Именно в это время он познакомился с архиепископом Курским и Обоянским Питиримом (Окновым), будущим митрополитом Петроградским и Ладожским, которому посвящено немало теплых воспоминаний на страницах его мемуаров. С владыкой Питиримом судьба сведет Жевахова еще не раз. И в Петербурге, где они рука об руку будут трудиться в Св. Синоде в зените мирского могущества, и на Кавказе, где пересекутся их пути — теперь всеми злословимых и поносимых изгнанников и скитальцев. Плодом трудов кн. Жевахова стали 3 тома «Материалов для биографии святителя Иоасафа Горленко, епископа Белгородского и Обоянского», которые были изданы в Киеве в 1907—11. Естественным завершением трудов Николая Давидовича стало прославление свт. Иоасафа. Канонизация состоялась 4 сент. 1911. По окончании работ над книгами о Белгородском Чудотворце 18 марта 1910 он удостоился аудиенции у Государя Императора. Почуяв родственную душу, при прощании Государь несколько раз сказал: «Так будем же встречаться». Но пробиться к Царю через сановные кордоны было не просто. В 1912 кн. Жевахов получил благодарность Его Императорского Величества за поднесенную книгу «Святитель Иоасаф Горленко, Епископ Белгородский и Обоянский».
Смерть прежнего начальника и покровителя, а также частые отлучки из Петербурга, связанные со сбором материалов о свт. Иоасафе, не способствовали продвижению по службе в Государственной канцелярии. Жевахов был переведен на должность помощника статс-секретаря Государственного Совета. Это был тупик карьеры — должность не сулила никакого продвижения по службе. И опять затосковала душа, снова возникли мысли о монашестве. Новым компромиссом между миром и монастырем стало создание братства свт. Иоасафа, Чудотворца Белгородского. Жевахов стал товарищем председателя братства. Благодаря деятельности в братстве он завязал знакомства с верующими представителями столичного общества. Будучи искренне верующим человеком и убежденным монархистом, кн. Жевахов не мог не принять участия в монархическом движении. 4 мая 1909 он стал действительным членом РС. Заметную роль в жизни Жевахова сыграл духовный писатель С. А. Нилус. Они познакомились в Киеве ок. 1900, активно общаться начали с осени 1905 в Петербурге. В 1913, посетив Нилуса в Валдайском монастыре и услышав от него сетования на необходимость поиска себе нового пристанища, Жевахов пригласил его жить в родовое имение Линовица. Затем часто навещал его там, и они подолгу беседовали. В Линовице С. А. Нилус готовил к изданию свою знаменитую книгу «Близ есть при дверех».
В 1910 Жевахов совершил паломническое путешествие в итальянский г. Бари, где покоятся мощи его небесного покровителя свт. Мирликийского Николая Чудотворца. Он был прямо-таки обескуражен неорганизованностью паломнического дела. Жевахов опубликовал свои «Путевые заметки», где предложил соорудить православный храм им. св. Николая и при нем странноприимный дом для русских паломников. Предвидя вопрос о средствах на строительство, он писал: «На это я могу ответить словами веры. Мы привыкли заниматься предвидениями, не будучи пророками, но не привыкли верить». И действительно, предложение князя не осталось незамеченным. В дек. 1910 по поручению Императорского Палестинского Православного общества он был командирован в Бари в целях приобретения земельного участка для постройки храма и странноприимного дома. А в мае 1911 был Высочайше утвержден Барградский комитет при Палестинском обществе для сбора пожертвований на строительство. Жевахов стал членом комитета, который возглавил кн. А. А. Ширинский-Шихматов. Уже в мае 1913 Николай Давидович, командированный в Бари постановлением Барградского комитета, присутствовал при закладке храма и странноприимного дома. Тогда же он стал и председателем Строительной комиссии, а потому вынужден был часто посещать Бари. В июне 1913 Жевахов избран в пожизненные действительные члены Императорского Палестинского Православного общества с выдачей серебряного знака за оказанные Барградскому комитету услуги. Вскоре последовала другая — более для него значимая — награда. За организацию строительства храма и странноприимного дома 6 мая 1914 кн. Н. Д. Жевахову было пожаловано звание камер-юнкера Высочайшего двора. Этим званием, как никакой другой наградой, он очень гордился. 1 янв. 1915 Жевахов за отличие был произведен в статские советники. Производство в этот чин предполагало лишение придворного звания камер-юнкера. Однако он добился того, чтобы ему, в качестве особой Высочайшей милости, оставили придворное звание.
Начало мировой войны застало Жевахова в Бари, где он находился по делам строительства подворья св. Николая. Он особенно тягостно воспринял начавшуюся войну, ибо прекрасно понимал, что она невыгодна ни России, ни Германии, что любой исход войны грозит великими потрясениями этим двум столпам мирового порядка. 4 сент. 1915 по случаю годовщины прославления свт. Иоасафа состоялось собрание братства Его имени. На это собрание неожиданно пришел некий полковник О., который поведал о явлении ему Белгородского Чудотворца. Святитель повелел для спасения России доставить на фронт Владимирский образ Царицы Небесной, которым Его благословила на иночество мать, и Песчанский образ Богородицы, обретенный Им в бытность епископом Белгородским, и пронести Их по линии фронта. Тогда Господь по молитвам Матери Своей смилуется над Россией. Как потом выяснилось, почти одновременно похожее явление было боголюбивому старику-крестьянину из д. Пески. Полковник О. как появился чудесным образом, так и исчез. Но это событие стало поворотным в судьбе кн. Жевахова, ибо привело его к Государю, поставило в ряд первых слуг Царя-мученика. Именно его послал в Царскую Ставку со святынями свт. Иоасаф.
Эта поездка принесла кн. Жевахову не столько радости, сколько скорби и огорчения. Человек искренне верующий, он прекрасно понимал значение для судьбы России того, что происходит и в чем он, по Воле Божией, принимает участие. Но таких — понимающих — людей, как выяснилось, было немного. Совсем мало их оказалось в окружении Государя. Особенно неприятным открытием для Жевахова стало то, что в числе таких непонимающих и маловерующих людей был и протопресвитер армии и флота о. Георгий Шавельский. После поездки Жевахова в Ставку начали активно циркулировать слухи о назначении его товарищем обер-прокурора Св. Синода. Эти слухи имели под собой основу. Государыня Императрица после личного знакомства с Жеваховым увидела в нем человека, обладающего необходимыми качествами для государственного чиновника, особенно в то непростое время: искренней верой, твердыми монархическими убеждениями и компетентностью в делах Церкви. Поэтому Царица начала предпринимать усилия для назначения Жевахова. Сделать это было не так просто. Назначению кн. Жевахова товарищем обер-прокурора препятствовали не только формальные обстоятельства: он был чиновником V класса, а должность товарища обер-прокурора соответствовала в «Табели о рангах» III классу, т. е. пришлось бы нарушить порядок чинопроизводства. Но это препятствие можно было преодолеть. Сложнее было преодолеть другое — вдруг возникшее — препятствие: как только стало известно о желании Государыни и Государя назначить Жевахова, против него была развязана кампания лжи и клеветы со стороны придворных кругов и либеральной прессы. Он тут же попал в число «распутинцев», «представителей темных сил». Недоброжелатели рассматривали его поездку в Ставку как попытку «сделать карьеру на религии».
Слухи и сплетни вокруг его имени весьма тяготили Жевахова. А возможность высокого назначения пугала нелегкой ношей ответственности. С новой силой возникли мысли о бегстве из мира. Как человек искренне верующий, он за разрешением своих сомнений поехал к старцам Оптиной Пустыни. Там он получил благословение от старца Анатолия (Потапова), который при этом сказал примечательные слова: «Судьба Царя — судьба России. Радоваться будет Царь, радоваться будет и Россия. Заплачет Царь, заплачет и Россия, а... не будет Царя, не будет и России.. Как человек с отрезанной головою уже не человек, а смердящий труп, так и Россия без Царя будет трупом смердящим. Иди же, иди смело, и да не смущают тебя помыслы об иночестве: у тебя еще много дела в миру. Твой монастырь внутри тебя; отнесешь его в обитель, когда Господь прикажет, когда не будет уже ничего, что станет удерживать тебя в миру». Наконец, 15 сент. 1916 Государь Император дал в Царской Ставке указ Правительствующему Сенату: «Помощнику статс-секретаря Государственного Совета сверх штата, в звании камер-юнкера Двора Нашего статскому советнику князю Жевахову Всемилостивейше повелеваем быть исправляющим должность товарища обер-прокурора Св. Синода, с оставлением в придворном звании». Обер-прокурором по настоянию Государыни еще в авг. стал Н. П. Раев. Жевахов с энтузиазмом принялся за новое дело. 1 янв. 1917 он был пожалован званием камергера Высочайшего Двора и произведен в чин действительного статского советника. В к. янв. 1917 новый товарищ обер-прокурора Св. Синода отбыл в инспекционную поездку на Кавказ. Вернувшись в столицу 24 февр., он застал первые признаки революционного брожения. В заседании Св. Синода 26 февр. Жевахов пытался инициировать обращение Синода к населению, которое бы грозило церковными карами всем участникам беспорядков. Однако не встретил поддержки со стороны архиереев, которые отвергли его предложение. Уже оскудела смыслом как государственная, так и церковная власть.
1 марта 1917 по приказу Керенского Жевахов был арестован и до 5 марта находился в заключении в т. н. министерском павильоне Государственной Думы, как товарищ министра «прежнего режима». В первые месяцы правления Временного правительства можно было более-менее свободно перемещаться по стране. В это время Жевахов жил то в имении сестры под Петербургом, то у матери в Киеве, то в имении у брата в Полтавской губ. Находясь вдали от столицы, Жевахов, конечно, не мог наблюдать агонию Временного правительства. Во 2-й пол. лета он вновь приехал к сестре, поближе к столице. До 8 нояб. 1917 он жил в ее имении. И только увидев наступление анархии, боясь подвергнуть сестру опасности, он выехал в Киев. Теперь поезда ходили редко, передвигаться по железной дороге стало небезопасно. Добравшись наконец до Киева, он узнал страшную весть — 30 окт. умерла его мать. Он не успел даже на похороны. Кн. Жевахов остался в Киеве. На его глазах менялись власти. В течение полугода страшных чекистских злодеяний Жевахов с братом скрывались в скиту Пречистыя Богородицы. Их приютил игумен в благодарность за пожертвования Скиту со стороны брата Владимира. А Киев — матерь городов русских — в это время истекал кровью. С сатанинской злобой и ненавистью ко всему национально русскому обрушилась репрессивная машина ЧК на население города. Когда в сер. авг. в Киев вступила Добровольческая армия, даже видавшие виды офицеры были в ужасе. Дом Жеваховых был разгромлен. Пережитое и увиденное после ухода большевиков, видимо, стало страшной травмой для кн. Жевахова. Он не верил в прочность деникинской власти, и, как вскоре выяснилось, вполне обоснованно. Поэтому решил уехать на юг. Его брат, Владимир Давидович (будущий еп. Иоасаф), то ли не разделял эти иллюзии, то ли намеревался сделать то же самое, но позже. Как бы там ни было, на тот момент планы брата оказались другими. Николай Давидович простился с братом — как оказалось навсегда — и в сер. сент. уехал в Харьков. Затем, спасаясь от наступавших большевиков, он бежал в Ростов. Очень скоро выяснилось, что найти себе применение на службе у деникинских властей Жевахову не удастся. Чиновники «старого режима» были не в чести у вождей Белой армии. Во время передвижений по югу России Жевахова несколько раз ограбили. Он оказался без средств к существованию, без крова и даже почти без одежды и был в отчаянии... И тут — милость Божия — его пригласил к себе митр. Питирим, которого Жевахов считал давно умершим и по которому в Киеве даже служились панихиды. Владыка Питирим занимал скромную должность настоятеля Второ-Афонского монастыря под Пятигорском. 2-ю пол. нояб. и дек. 1919 Жевахов провел на крохотном Подворье Второ-Афонского монастыря в Пятигорске, где жил митр. Питирим.
Предвидя скорую агонию деникинского дела, в последний день дек. 1919 Жевахов вместе с митр. Питиримом уехал в Екатеринодар. Они намеревались отправиться на Афон. Однако неожиданно для Жевахова владыка отказался от этого замысла и, видимо предчувствуя скорую кончину, решил остаться в Екатеринодаре, где в сер. февр. отошел ко Господу. Кн. Жевахов в сер. янв. приехал в Новороссийск, где оформил необходимые документы для отъезда за границу. На грузовом пароходе «Иртыш» отправлялась в Сербию группа архиереев. К ним и присоединился бывший товарищ обер-прокурора Св. Синода. 16 янв. пароход взял курс на Константинополь. Пароход продержали сначала на рейде Константинополя, а затем Салоник, не разрешая сходить на берег. Наконец был подан поезд, который доставил их в дружественную Сербию, где был оказан достойный прием. Архиереи вскоре разъехались по монастырям и сербским приходам.
Так началась эмигрантская жизнь кн. Жевахова. Он оказался без каких-либо средств к существованию. Имея репутацию «распутинца» и «реакционера», он не мог рассчитывать на помощь не только либеральных, но и консервативных кругов эмиграции, в т. ч. большинства оказавшихся за границей архиереев. С 9 февр. 1919 по сент. 1920 он жил в Сербии. Здесь он выступил одним из инициаторов создания русско-сербского общества. Оно было открыто 20 июля 1920, и Жевахов был избран председателем общества. В своей речи при торжественном открытии общества он попытался обозначить новые задачи для объединения славянства. В условиях, когда иудейство и масонство ведут открытую войну на уничтожение против христианства, «всякая попытка к единению славян приобретает исключительное значение», считал Жевахов Он выражал надежду, что «славянская идея объединит вокруг себя всех христиан для совместной борьбы с врагами Христа».
Вскоре кн. Жевахову удалось связаться с бежавшим от большевиков председателем Императорского Православного Палестинского общества кн. А. А. Ширинским-Шихматовым. И в 1920 он был назначен заведовать подворьем св. Николая, которое являлось собственностью Палестинского общества. Должность была нелегкой, все время приходилось изыскивать средства к существованию. Порою ситуация для православного населения Бари была просто катастрофической. Так в письме кн. М. П. Демидовой от 10 (23) авг. 1932 Жевахов сообщал: «Положение Подворья отчаянное. С Рождества Христова прошлого года в Подворьи нет священника, которого нечем содержать и не совершается богослужение. Эту Пасху все православное население оставалось без церковных служб». Вдобавок к материальным трудностям и на подворье проникла смута. Насельники не хотели признавать ничьей власти, враждовали между собою. Но особенно тяжкие испытания начались после перехода на службу к большевикам вице-консула в Бари Алексеева, которому удалось соблазнить и псаломщика Каменского. Этот последний захватил архив и документы Строительной комиссии, после чего объявил себя управляющим подворьем. Начался многолетний судебный процесс.
В янв. 1921 Жевахов совершил поездку в Германию, где зарождалось тогда националистическое движение. В янв. 1922 по настоянию его берлинских друзей он побывал в Мюнхене, где встречался и общался с одним из идеологов немецкого национализма Максом Эрвином Шейбнер-Рихтером. Шейбнер-Рихтер представил Жевахова фельдмаршалу Эриху Людендорфу, который был одним из лидеров правого движения. В Германии кн. Жевахов познакомился и с др. лидерами немецких правых: гр. Э. Ревентловым и с переводчиком «Протоколов Сионских мудрецов» на немецкий язык, издателем консервативного журнала «Ауф форпостен» Людвигом Мюллер фон Гаузен. Жевахов и раньше симпатизировал немцам, слыл большим германофилом, а теперь, увидев подъем национального движения в Германии, был просто восхищен. Немцы также проявили немалый интерес к Жевахову. Он сам вспоминал: «Мой приезд в Берлин, в этот момент, не мог пройти незамеченным для немцев, и я, как лично знавший Нилуса и ведший с ним переписку, неожиданно очутился в самом центре этого бурного, здорового национального движения, смягчавшего у меня горечь сознания той печальной роли, какую сыграла Германия в отношении России, в роковую для обеих стран войну».
О последних годах жизни кн. Жевахова достоверно почти ничего не известно. По некоторым предположениям он умер в 1947 в Вене в лагере для перемещенных лиц.


Соч.: Письма земского начальника // Гражданин. 1904. № 11, 13, 18, 20, 22, 26, 33, 34, 39, 45, 51, 62, 63; О назначении школы. СПб., 1906; СПб, 1998; Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский и Обоянский (1705—54): Мат. для биогр., собранных и изданных кн. Н. Д. Жеваховым в 3 т. и 5 ч. Киев, 1907—11: Т. 1. Ч. 1: Предки святителя Иоасафа. Киев, 1907; Т. 1. Ч. 2: Святитель Иоасаф и его сочинения. Киев, 1907; Т. 1. Ч. 3: Жизнь и деятельность святителя Иоасафа. Киев, 1909; Т. II. Ч. 1. Письменные донесения от разных мест и лиц в разные времена о чудесных исцелениях, совершаемых в Бозе почивающим Преосвященным Иоасафом епископом Белгородским. Киев, 1908; Т. 2. Ч. 2: Предания о святителе Иоасафе. Киев, 1908; Т. 3. Дополнительный. Киев, 1911; Николай Николаевич Неплюев. Биогр. очерк. СПб., 1909; Бари. Путевые заметки. СПб, 1910; Житие святителя Иоасафа, Чудотворца Белгородского. СПб, 1910; Изд. 2-е. Новый Сад, 1929; Святитель Иоасаф / Сост. кн. Н. Д. Жевахов. Пг, 1916; Чудеса святителя Иоасафа / Сост. кн. Н. Д. Жевахов. Пг, 1916; СПб, 1998; Речь председателя Русско-сербского общества кн. Н. Д. Жевахова, произнесенная при торжественном открытии Общества в г. Вршаце (Сербия, Бенат), 20 июля 1920 // Двуглавый орел. 1921. Вып. 19; Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода кн. Н. Д. Жевахова. (Т. 1. Мюнхен, 1923; Т. 2. Новый Сад, 1928). М., 1993; Еврейский вопрос. Нью-Йорк, 1926; Памяти гр. А. Череп-Спиридовича. Нью-Йорк, 1926; Светлой памяти шталмейстера Высочайшего двора Ф. Винберга. Париж, 1928; Причины гибели России. Новый Сад, 1929; Раб Божий Николай Николаевич Иваненко. Новый Сад, 1934; Кн. Алексей Александрович Ширинский-Шихматов: Крат. очерк жизни и деят. Новый Сад, 1934; Корни русской революции. Кишинев, 1934; Сергей Александрович Нилус: Крат. очерк жизни и деят. Новый Сад, 1936.
Лит.: Жевахов В. Д. Родословная роспись рода князей Жеваховых. (Российская ветвь). Киев, 1914; Комолова Н. П. Русское зарубежье в Италии (1917—45) // Русская эмиграция в Европе (20—30-е ХХ в.). М., 1996; Степанов А. Д. Черная Сотня: взгляд через столетие. СПб., 2000.

Степанов А.

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 6700
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Чт Ноя 12, 2009 9:05 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Генерал Николай Владимирович Скоблин. Не без участия жены, известной певицы Надежды Плевицкой (агента НКВД со времени Гражданской войны), был завербован советской разведкой. По его заданию сфабрикованы (совместно с немецкой службой безопасности во главе с Гейдрихом) фальшивые документы о "заговоре" в Красной армии - во главе с Тухачевским. С помощью других агентов советской разведки генерал Скоблин бежал в Испанию, где (по одной из версий) уничтожен агентами НКВД.

Image

Расписка генерала Скоблина о сотрудничестве с советской разведкой, найденная в архиве.

Image

Василий Витальевич Шульгин (1878-1976). Один из лидеров правого крыла 2-й, 3-й, 4-й Государственной думы, в 1917 году - член Временного комитета Государственной думы. Принимал вместе с А. И. Гучковым отречение Николая II от престола. После октября 1917-го участвовал в создании Добровольческой армии. Гучкова,кстати, как-то ортодоксальные монархисты избили в берлинском метро.

Image

Русские рабочие на заводе "Рено". 1933 год.

Image

Поездка в Гавр на осмотр "Нормандии" - самого большого в мире парохода, спущенного на воду в 1935 году. В его постройке принимал участие русский инженер-конструктор В. И. Юркевич, которому принадлежат разработка его внешнего вида и создание форм корпуса корабля. 1938 год.

Image

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Зорин Виктор
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 06.01.2009
Сообщения: 2240
Откуда: Санкт-Петербург

СообщениеДобавлено: Чт Ноя 12, 2009 10:59 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Андрей 57 писал(а):
Генерал Николай Владимирович Скоблин. Не без участия жены, известной певицы Надежды Плевицкой (агента НКВД со времени Гражданской войны), был завербован советской разведкой. По его заданию сфабрикованы (совместно с немецкой службой безопасности во главе с Гейдрихом) фальшивые документы о "заговоре" в Красной армии - во главе с Тухачевским. С помощью других агентов советской разведки генерал Скоблин бежал в Испанию, где (по одной из версий) уничтожен агентами НКВД.


Тут очень много спорного и недоказанного (я про бегство в Испанию).

Если размышлять логически:
1) уничтожение Тухачевского инспирировано РОВС, а не ГПУ.
Очевидно , что белой стороне это выгоднее.
2) у Армена Гаспаряна в книге "ОГПУ против РОВС" высказано мнение,что Скоблин был уничтожен самими гпушниками после того, как выполнил свою миссию.
3) бегство в Испанию представляется сомнительным, поскольку его (Скоблина) там довольно легко можно было найти.
Тем более, эта версия ничем не подкреплена.

Там же у Гаспаряна высказана вполне здравая мысль,
что Плевицкую за пособничество приговорили на немыслимо огромный срок (20 лет).
Такова была показательная тенденция французского правосудия:
чтоб неповадно другим было.
Почему я поддерживаю эту мысль?
Плевицкая в силу своего положения (певица) не могла нанести значительный вред: больший вред мог нанести только видный чин РОВС Скоблин.
Скоблин был убит или бросил Плевицкую, и она осталась один на один с его проблемами.
Умерла через 3 года после приговора в тюрьме.

_________________
Русские своих не бросают
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 6700
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Ср Дек 23, 2009 12:48 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Русская легенда Северной Африки
В Тунисе на 98 году жизни скончалась Анастасия Александровна Ширинская …

Image
«Ничто не исчезает бесследно, надо только сильно помнить!» - эти слова принадлежат русской легенде Северной Африки, старейшине русской общины Туниса, пережившей в годы Гражданской войны исход и гибель Российского Императорского флота - Анастасии Александровне Ширинской.

21 декабря 2009 года, на 98 году жизни, в Тунисе в городе Бизерта скончалась Анастасия Александровна Ширинская - истинный патриот, мужественная женщина, талантливый человек, хранительница памяти о Русской Эскадре и ее моряках. Во многом благодаря ее усилиям в Тунисе действуют два русских православных храма - храм Александра Невского в Бизерте и Храм Воскресения Христова в столице Туниса.

Анастасия Александровна, самая знаменитая учительница математики Туниса, ее так и называли - мадам учительница, всей душой любя Тунис, так и прожила в течении 70 лет с Нансовским паспортом (паспорт беженки выдаваемый в 20-х годах), не имея права покидать пределы Туниса без специального разрешения. И только в 1999 году, когда это стало возможным, она снова получила гражданство России и, приехав на Родину, навестила свое бывшее родовое имение на Дону.

«Я ждала русского гражданства, - говорит Анастасия Александровна. - Советское не хотела. Потом ждала, когда паспорт будет с двуглавым орлом - посольство предлагало с гербом интернационала, я дождалась с орлом. Такая я упрямая старуха».

За вклад в развитие культуры Туниса она, истинно русская женщина, была удостоена тунисского государственного ордена «Командора культуры». В 2004 году из Московской Патриархии пришла награда. За большую деятельность по сбережению русских морских традиций, за заботу о храмах и могилах русских моряков и беженцев в Тунисе Анастасии Александровне Ширинской был вручен патриарший орден Святой равноапостольной княгини Ольги, которая сеяла на Руси семена веры Православной.

Все мы кто знали Анастасию Александровну и кто только слышал о ней, все мы глубоко скорбим и никогда не перестанем восхищаться ее мужеством, благородством, скромностью и преданностью Отечеству! Она живой пример чести и достоинства!

Ко дню рождения русской гордости Туниса муниципалитет города Бизерты принял решение переименовать одну из площадей, на которой находится православный храм, и назвать ее именем - Анастасии Ширинской. Это единственная площадь во всей Северной Африке, носящая имя живой русской легенды. Истинному патриоту, мужественной женщине, талантливому человеку, хранительнице памяти о русской эскадре и ее моряках. Больше никто и никогда из наших соотечественников не удостаивался такой высокой чести.

* * *

Судьба Ширинской - это судьба первой волны русской эмиграции. Она помнит слова отца, морского офицера, командира миноносца «Жаркий»: «Мы унесли с собой русский дух. Теперь Россия - здесь».

В 1920-м году, когда она оказалась в Африке - во французской колонии, - ей было 8 лет. Только на этом континенте согласились приютить остатки армии барона Врангеля - 6 тысяч человек.

Бизертское озеро - самая северная точка Африки. Тридцати трем кораблям Императорского Черноморского флота, ушедшим из Севастополя, здесь было тесно. Они стояли, плотно прижавшись бортами, и между палубами были переброшены мостики. Моряки говорили, что это - военно-морская Венеция или последняя стоянка тех, кто остался верен своему Императору. Каждое утро поднимался Андреевский стяг.

Здесь был настоящий русский городок на воде - морской корпус для гардемаринов на крейсере «Генерал Корнилов», православная церковь и школа для девочек на «Георгии Победоносце», ремонтные мастерские на «Кронштадте». Моряки готовили корабли к дальнему плаванию - обратно в Россию. На сушу выходить было запрещено - французы обнесли корабли желтыми буйками и поставили карантин. Так продолжалось четыре года.

В 1924 году Франция признала молодую Советскую республику. Начался торг - Москва требовала вернуть корабли Черноморской эскадры, Париж хотел оплаты царских займов и проживания моряков в Тунисе. Договориться не удалось.

Корабли пошли под нож. Настал, пожалуй, самый трагический момент в жизни российских моряков. 29 октября 1924 года раздалась последняя команда - «Флаг и гюйс спустить». Тихо спускались флаги с изображением креста Святого Андрея Первозванного, символ Флота, символ былой, почти 250-летней славы и величия России...

Русским было предложено принять французское гражданство, но не все этим воспользовались. Отец Анастасии - Александр Манштейн заявил, что присягал России и навсегда останется русскоподданым. Тем самым он лишил себя официальной работы. Началась горькая эмигрантская жизнь...

Блестящие флотские офицеры строили дороги в пустыне, а их жены пошли работать в богатые местные семьи. Кто гувернанткой, а кто и прачкой. «Мама говорила мне, - вспоминает Анастасия Александровна, - что ей не стыдно мыть чужую посуду, чтобы заработать деньги для своих детей. Мне стыдно их плохо мыть».

Тоска по Родине, африканский климат и невыносимые условия существования делали свое дело. Русский угол на европейском кладбище все расширялся. Многие уехали в Европу и Америку в поисках лучшей доли и стали гражданами других стран.

Но Ширинская изо всех сил стремилась сохранить память о русской эскадре и ее моряках. На свои скромные средства и средства немногих русских тунисцев она ухаживала за могилами, ремонтировала церковь. Но время неумолимо разрушало кладбище, ветшал храм.

И только в 90-е годы в Бизерте начали происходить изменения. Патриарх Алексий II направил сюда православного священника, а на старом кладбище установили памятник морякам российской эскадры. И среди африканских пальм вновь прогремел любимый марш моряков «Прощание славянки».

Ее первая книга с помощью мэра Парижа и российских дипломатов была вручена президенту Владимиру Путину. Через некоторое время почтальон принес бандероль из Москвы. На другой книге было написано - «Анастасии Александровне Манштейн-Ширинской. В благодарность и на добрую память. Владимир Путин».

Анастасия Александровна, всей душой любя Тунис, так и прожила в течение 70 лет с Нансовским паспортом (паспорт беженки выдаваемый в 20-х годах), не имея права покидать пределы Туниса без специального разрешения. И только в 1999 году, когда это стало возможным, она снова получила гражданство России и, приехав на Родину, навестила свое бывшее родовое имение на Дону.

«Я ждала русского гражданства, - говорит Анастасия Александровна. - Советское не хотела. Потом ждала, когда паспорт будет с двуглавым орлом - посольство предлагало с гербом интернационала, я дождалась с орлом. Такая я упрямая старуха».

Она самая известная учительница математики в Тунисе. Ее так и называют - мадам учительница. Бывшие ученики, приходившие к ней домой за частными уроками, стали большими людьми. Сплошные министры, олигархи и нынешний мэр Парижа - Бертрано Делано.

«Вообще-то я мечтала писать детские сказки, - призналась Анастасия Александровна. - Но должна была вдалбливать алгебру в головы школяров, чтобы заработать на хлеб».

Вместе с мужем (Сервер Ширинский - прямой потомок старинного татарского рода) она воспитала троих детей. В Тунисе с матерью остался только сын Сергей - ему уже далеко за 60. Дочери Татьяна и Тамара давно во Франции. Мать настояла, чтобы они уехали и стали физиками. «Только точные науки могут спасти от нищеты», - убеждена Анастасия Александровна.

Зато два ее внука, Жорж и Стефан, настоящие французы. Они совсем не говорят по-русски, но все равно обожают русскую бабушку. Степа - архитектор, живет в Ницце. Жорж работал у голливудского режиссера Спилберга, а сейчас рисует мультфильмы у Диснея.

У Анастасии Александровны прекрасный русский язык, великолепные знания русской культуры и истории. В ее доме простая, но очень русская атмосфера. Мебель, иконы, книги - все русское. Тунис начинается за окном. «Приходит момент, - говорит Анастасия Александровна, - когда ты понимаешь, что должна сделать свидетельство о том, что видела и знаешь... Это, наверное, называется чувством долга?.. Я вот написала книгу - «Бизерта. Последняя стоянка». Это семейная хроника, хроника послереволюционной России. А главное - рассказ о трагической судьбе русского флота, который нашел причал у берегов Туниса, и судьбах тех людей, которые пытались его спасти».

В 2005 году за воспоминания, вышедшие в серии «Редкая книга», Анастасии Александровне была вручена специальная награда Всероссийской литературной премии «Александр Невский», которая называется «За труды и Отечество». Именно этот девиз был выгравирован на ордене Святого Александра Невского, учрежденном Петром I.

Тунисские кинематографисты в 90-х годах сняли документальный фильм «Анастасия из Бизерты», посвященный Ширинской. За вклад в развитие культуры Туниса она, истинно русская женщина, была удостоена тунисского государственного ордена «Командора культуры». В 2004 году из Московской патриархии пришла награда. За большую деятельность по сбережению русских морских традиций, за заботу о храмах и могилах русских моряков и беженцев в Тунисе Анастасии Александровне Ширинской был вручен патриарший орден «Святой равноапостольной княгини Ольги», которая сеяла на Руси семена веры Православной.

И вот новая награда... Площадь в Бизерте, на которой стоит Храм Александра Невского, который строили бывшие черноморцы в середине прошлого века в память о своей погибшей эскадре, названа в ее честь.

* * *

Сегодня сюда приезжают венчаться петербургские моряки. Голубые купола. Радостный перезвон колоколов, заглушаемый зычным пением муллы из соседней мечети. Это ее площадь. Она говорит, что счастлива. Дождалась - на русских кораблях снова поднимается Андреевский флаг...

Русская линия
rusk.ru/analitika/2009/12/22/russkaya_legenda_severnoj_afriki/

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
*Елена*
фельдфебель


Зарегистрирован: 03.04.2009
Сообщения: 494
Откуда: Могилев

СообщениеДобавлено: Ср Дек 23, 2009 1:14 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Андрей 57 писал(а):
21 декабря 2009 года, на 98 году жизни, в Тунисе в городе Бизерта скончалась Анастасия Александровна Ширинская


Царствие Вам небесное,Анастасия Александровна!
Посмотреть профильОтправить личное сообщениеОтправить e-mailICQ Number
Зорин Виктор
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 06.01.2009
Сообщения: 2240
Откуда: Санкт-Петербург

СообщениеДобавлено: Ср Дек 23, 2009 1:15 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Вечная память хранительнице русской истории!

_________________
Русские своих не бросают
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Manfred
капитан


Зарегистрирован: 16.04.2009
Сообщения: 1186

СообщениеДобавлено: Ср Дек 23, 2009 1:35 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Какая замечательная была женщина.

Царствие ей небесное.

Image

Русские подводные лодки в Бизерте


Image

Храм Святого благоверного князя Александра Невского.

Храм построен в 1937-1939 годах на средства русских эмигрантов. Храм – памятник
Черноморской Эскадре Российского Флота, имевшей свою последнюю стоянку
в Бизерте с 1920-1924 год.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Manfred
капитан


Зарегистрирован: 16.04.2009
Сообщения: 1186

СообщениеДобавлено: Ср Дек 23, 2009 2:20 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Русский Карфаген

Галли Монастырева

Здесь совсем не тунисский пейзаж. Прибрежные скалы, склоны потухшего вулкана, буйство красок, разреженный морской воздух. Это не хорошо знакомые российским туристам Сус и Хаммамет. Это – Бизерта. В прошлом – настоящая пиратская бухта, где хозяйничали финикийцы. Потом – один из крупнейших портов Средиземноморья. Здесь климат, как на Французской Ривьере, до которой по морю всего несколько часов пути. Только в отличае от фешенебельных Канн и Ниццы туристов здесь почти нет. Русских тем более.

… Такого еще не было: флот покинул Севастополь! Душа оставила тело… Да, Севастополь остался однажды без кораблей. Но тогда – в первую оборону – корабли ушли на дно родной бухты, а не в чужие порты… В том смутном 18-м Черноморский флот впервые подвергли разделу: его, как и всю страну, разделили на красных и белых. Красная частица самозатопилась в Цемесской бухте, а белая – покинула через два года воды Черного моря, ушла в Константинополь, а затем в Бизерту.
«… Я получил приказ следовать в Босфор и при входе в пролив поднять французский флаг. Мне объяснили, что Франция берет остатки нашего флота под свою защиту.
Утром 17 ноября опустился густой туман, который держался до 9 часов утра. Затем солнце рассеяло туман и осветило Севастополь… Корабли и пароходы выходили в море, начав долгий путь трагической русской эмиграции. Даже море присмирело, как бы желая дать нам последнее утешение на нашем крестном пути.
Малым ходом «Утка» стала выходить их гавани. Все, кто мог, вышли на верхнюю палубу. Последний раз сверкали для нас золоченые купола и кресты русских церквей…
Прощай, Родина, прощай, моя Отчизна! Прощай, Севастополь, колыбель славного Черноморского флота!»
15 ноября 1920 года, отступление Добровольческой армии закончилось беспрецедентной эвакуацией Крыма. В течении трех дней на 126 судов погрузили все воинские части, их семьи, часть гражданского населения крымских портов – Севастополя, Ялты, Феодосии и Керчи. Те, кто пережил эти дни на всегда запомнили, как тысячи людей грузились днем и ночью под траурный звон колоколов, при красном свете пожаров.
150 тысяч русских были вынуждены отправиться в добровольное изгнание. Многим из них казалось, что ненадолго… Однако оказалось, что на всегда. Так началась история русской эмиграции.
Корабли Русской эскадры несколькими группами пришли в Бизерту. В конце 1920 года крупнотоннажные суда и линейные корабли, обогнув полуостров Пелопоннес, бросили якорь в этом тунисском порту, ставшим последним местом стоянки Русской эскадры.
Флагман Русской эскадры – линейный корабль «Генерал Алексеев», один из самых современных кораблей того времени. Среди судов меньшего тоннажа крейсер «Генерал Корнилов», бывший «Кагул», на котором размещался штаб генерала Врангеля, легкий крейсер «Алмаз», один из первых авианесущих кораблей российского флота. На нем размещалась одна «летающая лодка», а также подводные лодки, причем последних проектов. Среди оказавшихся в Бизерте судов стоит отметить транспорт «Якут», который пришел из Владивостока в самые последние недели до эвакуации из Крыма. На нем в Константинополь и дальше в Бизерту эвакуировали гардемарин Морского корпуса. Однако больше всего в порт Бизерты пришло эскадренных нефтяных миноносцев типа «Новик». Это был самый высокий класс кораблей. Но среди судов были и «старые калоши», такие как броненосец, переквалифицированный в линейный корабль «Георгий Победоносец», который в последствии стал домом, плавучей гостиницей для русских семей.
Ряд вспомогательных судов, среди которых, нужно отметить посыльное судно «Китобой», который пришел с Балтийского моря, которые вокруг Европы прокладывали свой путь с невероятными трудностями. В день эвакуации «Китобой» пришел в Севастополь, взял на борт эвакуируемых, помог стащить с мели буксир и ушел вместе с флотом в Бизетру.
Пришли корабли несколькими группами под эскортом французских кораблей. Настроение у всех было хорошее: главное – пришли и целы. Так что первый тост на новый 1921 год был достаточно радостным: «За скорейшее возвращение!». Тогда еще ни у кого не было ни каких сомнений. Многие верили, что приведет себя в порядок и вернутся на Родину.

Image


Моряки, казаки, остатки белой русской армии не сбежали из Крыма в ноябре 20-го, а отступили, ушли, как говорили их деды, - в ретираду,с походными штабами, со знаменами, хоругвиями и оружием. Французы, вчерашние союзники по германской войне, дали Черноморской эскадре Врангеля приют в своей колониальной базе – Бизерте. Год за годом на российских кораблях велась служба, поднимались и спускались с заходом солнца Андреевские флаги, отмечались праздники исчезнувшего государства, в храме Александра Невского, построенном русскими моряками, отпевали умерших и славили Христово воскресение, в городском саду играл оркестр «Генерала Корнилова». «В театре Гарибальди были поставлены сцены из «Фауста» и «Аиды», участвующие – офицеры, и команда, и эскадронные дамы. Спектакль прошел прекрасно… Несмотря на ограничение средств, благодаря дарованию, присущему русским, наше искусство всегда будет на высоте». А в морском училище юноши в белых форменках изучали навигацию и астрономию, теоретическую механику и практическую историю России по Карамзину и Соловьеву…
Одна из самых ярких и трогательных страниц истории русских в Тунисе – это жизнь Морского корпуса в Бизерте, где обучались дети тех, кто добровольно принял изгнание. В 1916 году была предпринята попытка организовать в Севастополе Морской кадетский корпус и определить туда царевича Алексея. 1919 году Морской корпус вновь открыли и были набраны воспитанники, а в 1920-м году им пришлось эвакуироваться в Бизерту. Там корпус был восстановлен и существовал до 1925 года. Французы предоставили Морскому корпусу старый нежилой форт Джебель-Кериб. Сразу после прибытия Русской эскадры моряков посетил командующий французскими войсками, придирчиво осмотрел, как разместились, но, не сказав ни слова, уехал и больше не появлялся. В январе 1921 года Морской корпус торжественно открыли, а уже в 1922 году состоялся первый и последний выпуск офицеров. Гардемарины сдавали экзамены экстерном. Впоследствии было еще три выпуска, но только уже гардемарин, в офицерские чины они уже не производились. В 1923 году французы обязали русское командование Морской корпус закрыть, но под большим давлением согласились еще некоторое время потерпеть, чтобы существовал так называемый «Сиротский дом для мальчиков», хотя там оставались юноши 15, 16 и 17 лет. Однако для русских это заведение оставалось Морским корпусом.
По русской традиции Морской корпус устраивал парады. Однажды, как свидетельствует очевидец, в парадном строю вместе со взрослыми шли и дети. Они старались держать равнение, смотря в сторону начальства. Трибуны плакали. Такое трогательное было зрелище!
Как отмечал капитан 1-го ранга Владимир Берг в своей книге «Последние гардемарины», русские в Морском корпусе в Бизерте «составили маленькое самостоятельное русское княжество, управляемое главой его вице-адмиралом Герасимовым, который держал в руках всю полноту власти. И он, как старый князь древнерусского княжества, мудро и властно правил им, чиня суд и расправу, рассыпая милости и благоволения».
Так или иначе, но многие русские мальчики получили среднее образование гимназического уровня, позволившее им поступить в учебные заведения Франции. Уже будучи взрослыми, они добрым словом вспоминали своих воспитателей-офицеров. Достаточно сказать, что на могиле одного из них выпускники Бизертинского Морского корпуса написали: «Другу-командиру».

Image


офицер русского флота Нестор Монастырев

С лета 1921года капитан 2-го ранга Нестор Монастырев на подводной лодке «Утка», командиром которой он закончил войну, издавал «Морской сборник» - журнал по истории русского флота, в котором те, кто считал нужным, могли опубликовать статьи как по технике морского дела, так и о только что прошедших днях Первой мировой и Гражданской войны. «…журнал… является единственной книгой, где офицеры, интересующиеся морским делом и историей войны, могут освежить и пополнить свои знания».Процесс проходил немыслимым способом: по ночам, когда освобождалась дивизионная пишущая машинка, делались макеты «Морского сборника», потом его отвозили в литографию Морского корпуса, а оттуда - и это в самые первые месяцы эмиграции, когда, казалось, рухнуло все и вся – «Морской сборник» рассылался в 17 стран, включая Советскую Россию. Издававшийся в Ленинграде «Морской сборник» иронизировал: «На эскадре, личный состав которой весьма гордится своим «эскадренным» существованием, даже заведен «Морской сборник», которому по иронии судьбы дала приют подводная лодка «Утка».
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Manfred
капитан


Зарегистрирован: 16.04.2009
Сообщения: 1186

СообщениеДобавлено: Ср Дек 23, 2009 2:33 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Русский Карфаген

Галли Монастырева

продолжение.


Image


Морские офицеры ждали его и зачитывали до дыр. Всего появилось 26 выпусков, в 1923 г. Монастырев вынужден был прекратить свое дело, которое пожалуй, стало для него главным делом жизни.
Эскадра как боевое соединение прекратила свое существование после того, как Франция признала Советскую Республику. Настал, пожалуй, самый трагический момент в жизни русских моряков. 29 октября 1924 года в 17 часов 25 минут с заходом солнца на русских кораблях последний раз спускались флаги с изображением креста Святого Андрея Первозванного, символ Флота, символ былой славы и величия России. Тогда казалось - навсегда. А оказалось – до поры…
«Моя карьера морского офицера закончилась. Не об этом мечтал я в своей юности, выбирая жизненный путь. Я мечтал о дальних походах, о радостных лицах друзей, о славе нашей Родины и ее флота, о славе Андреевского флага.
Андреевский флаг спущен!.. Теплая звездная ночь окутывает своей тенью корабли, которые мы только что покинули. У меня на душе холодно и пусто. Теперь я окончательно потерял все, что мне было дорого…»
Спустя 7 месяцев – 6 мая 1925 года – в гардемаринском лагере Сфаят корабельный горн протрубил сигнал «Разойдись!». Разошлись, но не рассеялись, не разбежались, не сгинули, не забыли, кто они и откуда. Написали книги, возвели церковь, отчеканили памятный бизертский крест. Явили миру подвиг верности Флагу, Присяге, Отчизне!
Черноморцам в Бизерте пришлось начинать жизнь заново, с нуля, несмотря на былые чины, ордена, заслуги перед Отечеством.
Теперь уже бывшие офицеры стали искать работу. Они оказались востребованы как геодезисты, топографы и строители. Нужно отметить, что современные дороги в Тунисе и водопровод – дело рук, в прямом смысле слова, русских людей.
Когда понемногу обжились, организовали первый русский клуб и Союз русских ветеранов. Иван Михайлович Шадрин, который в прежней жизни был регентом Императорской капеллы, организовал хор. Тогда ходила шутка: «Два англичанина – это футбол. Два немца – это две кружки пива. Два русских – это хор»…
В начале 30-х годов корабли Русской эскадры пошли на слом, поэтому оставшиеся в Бизерте россияне задумались о строительстве церкви в память об эскадре. Несколько лет ушло на оформление необходимых разрешающих документов и на сбор средств.
В 1937 году строительство храма было начато, а уже в 1938 году он был освящен в честь святого Благоверного Великого князя Александра Невского. Храм этот был задуман, как памятник Российскому Императорскому флоту, поэтому церковной завесой на Царских вратах стал служить Андреевский флаг, а имена кораблей Русской эскадры были увековечены в надписях на мраморных таблицах храма. После окончания второй мировой войны начался сбор средств на строительство православного храма в тунисской столице, городе Тунисе. Большая часть средств поступила от русских эмигрантов – родственников различных морских чинов. В июне 1956 года строительство церкви завершилось.

Image

После провозглашения Тунисом своей независимости значительная часть эмигрантов, имевших французское подданство, вынуждена была переехать во Францию. Русская колония в Тунисе стала очень малочисленной…

Image


Дом последней обитательницы руской колонии в Бизерте - Анастасии Александровны Ширинской

Могилы русских моряков, погребенных на чужбине, рассеяны за триста лет наших войн и дальних походов по всему миру. Прах одних покоится в прибранных некрополях в японских городах Хакодате и Мацуяма, где упокоины защитники Порт-Артура, умершие от ран в плену. Другие, экипажи крейсеров «Жемчуг» и «Пересвет», погибшие в годы первой мировой войны, лежат под мраморными обелисками в Маниле и Порт-Саиде…Около 100 русских покоятся в Бизерте на православной части кладбища Боржель…
Даже если вы приедете в Тунис на один день, вам обязательно покажут знаменитые раскопки Карфагена, или как его называют тунисцы – Кортаж. Потом вас непременно отвезут на Медину. Это старая часть города, где вы найдете образцы всего «самого национального» и купите разнообразные сувениры. Вас обязательно провезут и по авеню Мухамеда V. В самом начале этой улицы, среди уверенно стоящих финиковых пальм ваш глаз неожиданно натолкнется на голубые купола небольшой православной церкви. Редко кто из российских граждан, даже будучи глубоким атеистом, хотя бы из любопытства не заглянет под прохладные своды этого храма. И если в вас есть хоть капелька любознательности, вам захочется узнать, как случилось, что на севере африканского континента, в центре мусульманского государства стоит православный храм. Кто эти люди, что его возвели?


* Русским Карфагеном назвал писатель А. Сент-Экзюпери русскую колонию в Бизерте.
* в статье использованы материалы из рукописи Нестора Монастырева «Записки морского офицера»


материалы
community.livejournal.com
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
igorigor
старший унтер-офицер


Зарегистрирован: 19.12.2009
Сообщения: 313

СообщениеДобавлено: Чт Дек 24, 2009 12:56 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Последний кадет МИРЗОЕВ И.Н.

Image
Кадет отметил 99 лет
Тамара КАЛИБЕРОВА, газета «Владивосток», № 1841 за 25.10.2005

Его заветная мечта - побывать на Русском острове.
Ровно 83 года назад, 25 октября 1922 года, 16-летний Иван Мирзоев, кадет Хабаровского графа Муравьева-Амурского кадетского корпуса, навсегда попрощался с родиной.
«Последнюю ночь, пожалуй, самую длинную в моей жизни, мы провели не в казарме, а на берегу Русского острова, где размещался наш кадетский корпус после переезда из Хабаровска, - вспоминал Иван Николаевич.- С мамой я попрощался заранее, она жила на Первой Речке, мы обнялись последний раз на пристани, больше я ее никогда не видел и ничего о ней не слышал. Отца лишился, когда мне было всего восемь лет, как ушел он в 1914-м на первую мировую - так и сгинул…
Наконец подошли сразу два транспорта. Мы стали спешно грузиться, чтобы взять курс на Шанхай. И здесь судьба меня поберегла. Дело в том, что во время перехода мы попали в сильнейший шторм, один из кораблей затонул, 18 наших ребят погибли (по сведениям, приведенным В. Жигановым в его альбоме «Русские в Шанхае», не дойдя 100 миль до Шанхая, вместе с транспортом «Аякс» погибла канонерская лодка «Лейтенант Дыдымов», которая «погребла вместе с собой капитана, почти всю команду и 36 находившихся на ней кадетов». - Прим. автора).
С Иваном Николаевичем Мирзоевым, седовласым благообразным стариком с гуцульскими, совершенно белыми, в тон шевелюре усами, мы впервые познакомились два года назад в Русском Доме в Сент-Женевьев де Буа (Франция), где сегодня доживают свой век около 70 русских эмигрантов. Этот приют организовала почти 80 лет назад княгиня Вера Кирилловна Мещерская в подаренном ей загородном поместье французской знати (после ее смерти этим благим делом занимается невестка княгини Антонина Мещерская). В числе постояльцев здесь были семейство Бакуниных, первая жена адмирала Колчака, супруга министра Столыпина, редактор газеты «Русская мысль» Зинаида Шаховская. Не так давно в этих стенах в довольно преклонном возрасте (далеко за 90) почила Татьяна Юрьевна Старк-Кипинева, жена контр-адмирала Старка, который в октябре 22-го уводил из Владивостока последние корабли с русскими беженцами. Она приходилась родственницей внуку адмирала Колчака, которого в честь деда назвали Александром (он живет в Париже).
Судьбе было так угодно, чтобы мы увиделись с Иваном Николаевичем еще раз, буквально за несколько дней до его 99-го дня рождения. Из Парижа до Сент-Женевьев де Буа пришлось добираться на поезде с непредвиденной пересадкой, потом на автобусе, так что я изрядно припозднилась, появившись в Русском Доме лишь около трех часов дня. Каково же было мое удивление, когда, войдя в просторную гостиную, увидела в кресле Ивана Николаевича. Он сидел, скрестя на коленях руки, о чем-то глубоко задумавшись. Рядом примостилась клюка - два года назад он еще обходился без нее. Как водится на родине, мы троекратно расцеловались. Я передала привет с Русского острова - смолистую кедровую шишку, журнал «Рассеянные, но не расторгнутые» с воспоминаниями эмигрантов, вышедший во Владивостоке в этом году, набор шоколадных конфет к чаю.
- Эх, можно было бы прямо сейчас махнуть на Русский остров да там и остаться уже навсегда, - вздохнул Иван Николаевич. - Я пока вас ждал, все вспоминал, вспоминал… Как почти два года жили в китайских фанзах в Мукдене, как потом нас, кадетов, снова переправили в Шанхай, где посадили на французский пароход «Портос», и мы очутились в Югославии вместе с моим верным другом Юркой Немковым, его уже нет в живых. Там по прибытии нашу братию снова расформировали: одни попали в Сараевский корпус, другие, в том числе и я, - в Донской. В Донском мы, молодежь, анархисты по натуре, не ужились с самостийниками. Повздорили. Тогда каждому из нас выдали по 200 динаров и путевку на работу. Я попал на шахты. Вскоре сбежал в Белград. Голодал жестоко, но по молодости лет мало обращал на это внимание, все надеялся, что скоро вернусь в Россию и все устроится.
Не довелось, не вернулся… А по контракту уехал во Францию. Брался за любую работу: окна мыл, паркет натирал, потом окончил курсы электриков, женился. Детей, увы, Бог не дал. Вскоре после того, как похоронил жену, перебрался в Русский Дом. Вот уже пять лет здесь живу…
Иван Николаевич пригласил заглянуть в его комнату под номером 9. Здесь все было по-прежнему просто до аскетичности: в углу висела старинная икона, на стене - картина со среднерусским пейзажем. На тумбочке в рамке стояла фотография любимой собаки и верного товарища Дружка. После ее смерти новой он не заводит, хотя Русский Дом - один из немногих пансионатов для пожилых людей, где позволяется держать домашних питомцев.
- Стар я уже, умру, с кем животина останется, зачем ее сиротить, я-то знаю, что это такое, - философствует Иван Николаевич. - Здесь у нас мадам Успенская живет, моя одногодка, она ухаживает за кроликами, утками (что-то вроде маленького домашнего подворья здесь сделали). Я только с ней и дружу.
- И как вам живется в Русском Доме?
- Все бы ничего, да видеть плохо стал, читать почти не могу. Мне раньше некогда было книжками заниматься, так я здесь, на старости лет, «налег» на Льва Толстого, Тургенева. Это для меня целый мир!
А так распорядок мой почти неизменный все эти годы. Просыпаюсь в 5 утра, в 6.30 делают укол, потом завтракаю: кофе положен непременно с молоком. Наношу визит мадам Успенской, а потом прогуливаюсь по нашему садику. Подхожу к воротам и думаю, а не пройтись ли мне до магазинчика, где журналы продают и можно поиграть в лото. А потом зайти в бистро и выпить чашечку крепкого черного кофе (без молока). Раньше с этим проще было, сейчас глаза подводят, а на улице машины. Я тут в лотерею шесть евро выиграл, уже вторую неделю выбраться никак не рискну.
Душе праздник, когда по воскресным дням на службу хожу в нашу домовую православную церковь.
За разговорами на импровизированной террасе с видом на парк, куда пригласил радушный Иван Николаевич, незаметно пролетели почти два часа. Пришло время прощаться.
- Какой бы вам подарок хотелось получить на сто лет? - полюбопытствовала я.
- Пельменей настоящих сибирских отведать, но до этого круглого юбилея еще дожить нужно…
Иван Николаевич, как владелец запасного ключа от боковых, не парадных ворот, вышел меня немного проводить и показать кратчайший путь до автобусной остановки. Расставаться было тяжело. Я через каждые несколько шагов все оборачивалась, а он все стоял, опершись на клюку, и смотрел вслед. За спиной у него виднелся католический храм, кругом - аккуратно подстриженные зеленые французские изгороди. Рядом не было никого.
Тамара КАЛИБЕРОВА,
(фото автора),
«Владивосток»
Сент-Женевьев де Буа
- Владивосток
Сегодня в 11 часов на Русском острове, в районе мыса Поспелова, состоится торжественное открытие памятника, воздвигнутого в честь тех наших соотечественников, кто не принял новую советскую власть и вынужден был в такой же октябрьский день 1922 года покинуть родину. Разнокалиберная флотилия под командованием контр-адмирала Старка, около 30 кораблей, уходила из Владивостока через пролив Босфор- Восточный, чтобы отправиться в пожизненное эмигрантское плавание. Правда, тогда об этом никто не знал, все надеялись вскоре вернуться. Не вернулись. И на многие годы были преданы сначала анафеме, потом - забвению. Великому исходу - пришло время всеобщего примирения.
Сегодня в 10 часов от 33-го причала отойдут два катера, которые доставят на Русский остров желающих приобщиться к этому событию. В церемонии примут участие архиепископ Владивостокский и Приморский Вениамин, представители Владивостокского морского собрания, воины гарнизона Русского острова, создатели памятника, общественность Владивостока. На воду будет спущен памятный венок.
Пятиметровый крест из кедрача весом почти в три центнера, изготовленный на Владивостокском заводе № 178, установили на безымянном гранитном утесе в воскресный день, как только утихомирился пришедший из Китая циклон. На все потребовалось около трех часов.
На православном кресте, повернутом лицом к Владивостоку, - стилизованный диск солнца из полированной стали. На плите из черного мрамора золотом горят слова: «Любившим Россию и покинувшим ее. В память о трагическом исходе в октябре 1922 г.» . На второй памятной плите из розового мрамора можно увидеть имена около 30 кораблей Сибирской военной флотилии, которая покинула Владивосток 25 октября 1922 года под командованием контр-адмирала Старка: «Байкал», «Свирь», «Диомид», «Илья Муромец», «Парис», «Лейтенант Дыдымов» и другие.
- Хочется верить, что наш скромный памятник - первый шаг с востока, с последней точки великого исхода, на пути к покаянию и примирению, - сказал один из инициаторов установки креста, яхтенный капитан, преподаватель МГУ имени Невельского Леонид Лысенко. - Пришла пора подписать мирный договор русских с русскими. Об этом говорили многие старые эмигранты, с кем довелось встречаться во время морских походов на яхте «Адмирал Невельской».

*****
Во Франции умер последний кадет. Из Приморья
Тамара КАЛИБЕРОВА, газета «Владивосток», № 2352 за 12 июня 2008

В РУССКОМ Доме в Сент-Женевьев-де-Буа в возрасте 102 лет умер Иван Николаевич Мирзоев, кадет Хабаровского графа Муравьёва-Амурского кадетского корпуса. Об этом сообщил в газету «Владивосток» (мы рассказывали о судьбе эмигранта-земляка) директор Русского Дома Николай де Буаю.
В октябре 1922-го с эскадрой адмирала Старка кадет И. Мирзоев отправился из Владивостока в своё пожизненное эмигрантское плавание (с 1920 г. кадетский корпус размещался на Русском острове). Почти два года жил в китайских фанзах в Мукдене, потом были Шанхай, Югославия, Франция. Брался за любую работу, которая находилась для бездомного бродяги: спускался в шахту, мыл окна, столярничал, случалось, жестоко голодал, пока не окончил курсы электриков. Жизнь наладилась, женился. Овдовев, перебрался в Русский Дом под Парижем, где, к слову, окончила свою жизнь и дочь адмирала Старка.
Журналисту «В» посчастливилось познакомиться с Иваном Николаевичем. Он всегда держался молодцом. Помогал наводить порядок в библиотеке, пел во время воскресной службы в хоре домовой церкви, у него был красивый баритон.
В последние годы Иван Николаевич мечтал вернуться на остров Русский, чтобы найти свой последний приют в родной земле. Его надеждам не суждено было сбыться. Но мы помним о нём. И значит, он с нами, в родных краях.


Последний раз редактировалось: igorigor (Сб Дек 26, 2009 1:10 am), всего редактировалось 4 раз(а)
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
igorigor
старший унтер-офицер


Зарегистрирован: 19.12.2009
Сообщения: 313

СообщениеДобавлено: Чт Дек 24, 2009 1:08 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Капитан-дроздовец РАЕВСКИЙ Н.А.

Image
Капитан Раевский Николай Алексеевич, артиллерист, офицер Дроздовской дивизии, в прошлом - студент Петербургского университета, ветеран двух войн, в будущем – выпускник Карлова университета в Праге, признанный специалист в энтомологии (науки о бабочках), литератор и пушкинист, политический заключенный…

ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Десять лет тому назад небольшой отряд офицеров и солдат румынского
фронта начал вооруженную борьбу против Советской власти. Немногим
раньше раздались на Дону первые выстрелы Добровольческой Армии. Её
последние выстрелы гремели на Перекопе семь с лишним лет тому назад.
Последние ли? Нет не последние ...
Весь мир услышал выстрелы в Лозанне и в Варшаве.
Швейцарский гражданин Конради прежде всего офицер Добровольчесной
армии (Дроздовец). Девятнадцатилетний Борис Коверда никогда не был в
наших рядах, но духовно он наш.
И совсем недавно на русской земле пала в неравном бою Мария
Владиславовна Захарченко-Шульц.
Вооруженная борьба продолжается...
Пусть эти выстрелы пока только символ негаснущей непримиримости.
Пусть далек и, быть может, очень далек, тот час, когда залпы на улицах
Москвы сменят редкие револьверные выстрелы.
Мы не знаем сроков и не пытаемся их предугадать.
Для нас, добровольцев, несомненно одно - советская власть может
пасть только в результате вооруженной борьбы. Нам говорят-господа,
бросьте думать о вооруженной борьбе - она объективно невозможна.
Мы не боимся ответить - да, в данное время она невозможна, но это
значит с совершенной несомненностью, что и свержение советской власти
сейчас невозможно.
Бросить думать о вооруженной борьбе - значит для нас признать, что
советская власть утвердилась навсегда. Помириться с этой мыслью мы не
желаем и не можем. Вооруженная борьба объективно невозможна-значитъ
надо стремиться, поскольку это в силах эмиграции, сделать ее
объективно возможной.
Добиться интервенции?
Нет не интервенции. Не потому что интервенция недопустима в
принципе. Большевизм для России - абсолютное зло и всякое
относительное зло становится добром, если можно путем его устранить
зло абсолютное. Если можно... В том то и дело, что нельзя. Нужно
совершенно не знать послевоенной Европы, чтобы мечтать об интервенции.
Мне лично кажется, что вооруженное вмешательство иностранцев в
советские дела невозможно в течении по крайней мере четверти столетия.
Пока в районе проливов, a впоследствии на Балканах стояли
дисциплинированные и частью вооруженные русские корпуса, была вполне
возможна не интервенция иностранных войск, a реэвакуация Армии -
конечно, в случае серьезных восстаний в Советской России. Теперь и
этой возможности, по крайней мере в прежней форме, больше нет.
Остается сделать вывод - советская власть падёт тогда, когда станет
возможной вооруженная борьба изнутри. Я говорю о борьбе массовой и
решительной, о „большой войне. Партизанская война, ведь, не
прекращалась и не прекращается, но она по самому существу своему лишь
тревожит врага, но победы над ним дать не может.
Конечно, свержение большевиков не есть только вопрос
военно-повстанческой техники. Наша борьба есть борьба военно
политическая и залпы на улицах Москвы - только последнее звено в
длинной цепи политических действий.
В 1921 году П. Б. Струве писал: „Никакая политика в тылу не может
заменить конницы на фронте".*) ( * Цитирую на память) Против этой
формулы возражать не приходится, но я лично убежден в том, что верна и
обратная формула-„Никакая конница на фронте не может заменить политики
в тылу". Стреляющие должны знать, во имя чего они стреляют - иначе
борьба безнадежна (такой, например, была борьба кронштадтских
матросов). Политически действующие должны знать, в чем их ближайшая
цель, иначе их действия лишены содержания.
Мы считаем, что такой ближайшей целью является подготовка
революции в советской России.
В возможности мирной эволюции советской власти, в возможность
бескровного превращения СССР в правовое государство мы никогда не
верили и не верим. Пока что десять лет истории говорят в нашу пользу.
И потому мы спрашиваем всех политически действующих - мир с советской
властью или война против советской власти? Мы готовы идти, если не за
всеми, то со всеми, кто отвечает ясно и прямо - война.
Нам не о чем говорить с мирящимися и мы отказываемся. понимать
тех, кто пытается сказать: „ни мир, ни война".
Нас упрекают в политическом примитивизме. Поскольку дело идет о
политической грамотности или, вернее, безграмотности очень и очень
многих белых, упрек часто справедлив. „Политграмота" нам нужна не
меньше, чем коммунистам.
Но в конечном счете дело, все таки, ни в безграмотности, ни в
республике и ни в монархии, и ни в диктатуре, a в решении огромного и
самого важного при всей своей примитивности вопроса - мир или война?
От решения этой дилеммы не уйдет в конце концов ни одна политическая
группа. Придется на него ответить для самих себя и тем, кто чуждается
и сторонится „политики" и тем, кто ненависть к большевикам вольно или
невольно заменяет ненавистью к „Европе".
Ведь и сейчас уже эмиграция фактически делится не на „правых" и
„левых", a прежде всего на сторонников и противников вооруженной
борьбы.
Пока военных действий нет, но состояние войны с советской властью
и внутри России, и в эмиграции продолжается. Нам могут сказать-ну a
какой собственно толк в этом состоянии войны раз оно не претворяется в
действие? Кому такая война страшна. Ответим не колеблясь - страшна для
Советской власти несмотря на свою кажущуюся безрезультатность.
Страшно умонастроение, которое всегда предшествует открытой борьбе
и порождает ее. Если в Советской России не найдется Ивановых и
Петровых, которые в подходящий момент возьмутся за оружие, советская
власть можетъ быть спокойна - она не падет.
Что может сделать в данное время эмиграция для подготовки
революции в СССР?
Всеми возможными способами поддерживать умонастроение
непримиримости - прежде всего и главным образом внутри СССР, затем
среди иностранцев (вооруженная интервенция невозможна, но отношение
иностранцев к большевикам далеко не безразлично для хода борьбы). То
же умонастроение эмиграция должна поддерживать и внутри самой себя.
Только в эмиграции есть свободная печать, и только в эмиграции
возможно свободное слово.
Но, чтобы эта свободная печать и свободное слово приносили тот
вред советской власти, который они могут приносить, нужно, чтобы
пишущие и говорящие ни на минуту не забывали о самом главном и
основном:
Война против советской власти продолжается. Н. Раевский.
*****
*****
НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ РАЕВСКИЙ

Стезя добровольца. На фотографии начала 20-х годов – молодой
темноволосый мужчина, с умными, внимательными глазами, снятый анфас, в
штатском костюме, не скрывающим однако армейской выправки, на лацкане
пиджака – небольшой черно-белый крест, знак галлиполийца. Это –
капитан Раевский, артиллерист, офицер Дроздовской дивизии, в прошлом -
студент Петербургского университета, ветеран двух войн, в будущем –
выпускник Карлова университета в Праге, признанный специалист в
энтомологии (науки о бабочках), литератор, политический заключенный… К
тому времени, когда появилось это фото, эмигрантская жизнь Раевского
постепенно налаживалась. В серой пороховой дымке растаяли Новороссийск
и Севастополь (две труднейших эвакуации), ушло в легенду
«галлиполийское сидение», впереди были три года в Болгарии, где белые
воины тщетно ждали сигнала к новому «Кубанскому походу», потом –
Золотая Прага, ставшая для русских отнюдь не золотой: как-никак
чужбина. А где-то, не слишком далеко, - советская Россия, там остались
родители, сестра, двое братьев…
Николай Алексеевич Раевский, представитель старой дворянской
фамилии, родился в 1894 году, в городе Вытегре Олонецкой губернии. «Я
человек еще 19-го века», - говорил он на склоне лет, и слова эти имели
серьезное значение: 19-й век, вернее – начало века, пушкинская эпоха,
стал для героя этого очерка поистине путеводной звездой, светившей ему
в дни самых тяжких испытаний. Блестяще окончив гимназию в
Каменец-Подольске, где в ту пору жила семья, Николай Раевский избрал
карьеру ученого и в 1912 году уже занимался в биологических
лабораториях Петербургского университета, даже опубликовал научную
статью в одном престижном журнале. Занятия пришлось прервать с началом
1-й мировой войны. Эту войну называли в свое время – Великой или
Второй отечественной, такое название использовал в своих очерках и
Николай Раевский - Великая война. Зимой 1915 года он сменил
студенческую тужурку на юнкерскую шинель, поступив в Михайловское
артиллерийское училище. Ускоренный выпуск, фронт, боевое крещение в
дни Брусиловского прорыва, первые ордена… Потом – черный провал
февраля 1917 года, который на короткое время многим
офицерам-фронтовикам показался не провалом, а взлетом к чему-то новому
и прекрасному. Отрезвление от либерального угара было ужасным. «А
сейчас, - приводил в повести «1918 год» свои старые записи о развале
фронта Николай Раевский, - жуткий липкий позор. Каждый день по
грязному, избитому бесчисленными обозами шоссе мимо домика, в котором
мы живем, десятками, сотнями тянутся в тыл беспогонные, нестриженые
злобные фигуры. Бросают олпаршивевших, дохнущих от голода лошадей и
бегут, бегут, бегут. Государственный разум великого народа русского…
Свободная воля свободных граждан… И глухая, темная злоба закипает в
груди – к тем, которые развратили и предали, и к тем, которые
развратились и предали».
В дни пребывания на фронте Николай Раевский стал вести дневник.
Потребность в ежедневных записях своих мыслей и впечатлений для
образованного, думающего человека была вполне естественной. К тому же,
Раевский в начале революционных перемен был еще очень молод, и все
происходящее воспринимал с особой остротой. Ему, как и всем в России,
пришлось тогда выбирать между белым и красным, родиной и
интернационалом, большевиками и Богом. Раевский остался с Богом и
родиной, примкнув к Белому движению. Но прежде, чем это произошло, он,
подобно тысячам русских офицеров, пережил глубокие душевные
потрясения, самым сильным из которых было разочарование в собственном
народе. «Все кончено, все надежды разбиты. Темная ночь впереди. И мы,
молодые здоровые люди, чувствовали себя живыми покойниками. Ничего не
хотелось делать. Руки опустились. Физически мы не пострадали от
большевизма, не было личных счетов с солдатами, но никогда не было
такого глухого, беспросветного отчаяния, как в то время. Бесцельно
бродили по глухим городским улицам, часами слонялись по длинным
светлым коридорам… И та темная, давящая злоба, которая появилась в дни
развала фронта, росла и крепла. Один вид серых шинелей вызывал слепую
болезненную ненависть. Стыдно было чувствовать себя русским. Стыдно
было сознавать, что в твоих жилах течет та же кровь, и ты говоришь на
том же языке, что и те, которые братались с врагом, бросили фронт и
разбежались по домам, грабя и разрушая все на своем пути. Тогда еще
нельзя было утешать себя мыслью о том, что и враги заболели той же
позорной болезнью. И пусть поймут те, которые остались в стороне от
борьбы, отчего первые добровольцы поголовно истребляли попадавшихся к
ним в руки солдат-товарищей. Не за себя мстили они и даже не за своих
близких. Мстили страшной местью за поруганную мечту о Великой и
Свободной Родине...» (Н. А. Раевский «1918 год»).
Начало второго года революции Раевский встретил в украинском
городке Лубны. Волею судьбы он оказался в державе гетмана
Скоропадского, но перед этим пережил месяцы красной власти, вдоволь
насмотревшись на комиссарские художества. Тогда политическая жизнь
Украины являла собой неразрешимый узел противоречий, в который были
затянуты интересы немецких оккупантов и самостийников, анархистов и
социалистов, пришлых и местных большевиков… Пробыв недолгое время на
службе в гетманских войсках, очистивших Лубны от красных, Николай
Раевский перешел к добровольцам – сначала в Южную армию,
формировавшуюся под эгидой атамана Краснова, а затем – в вооруженные
Силы Юга России, в ряды Дроздовской дивизии, элиты Белого воинства. К
концу Гражданской войны Раевский – капитан, в последние недели
крымской обороны – командир батареи на перекопском рубеже. Все
пройденное и пережитое за эти кошмарные годы Николай Алексеевич
изложил в повествовательной форме, литературно обработав военные
дневники. «1918 год», «Добровольцы», «Дневник галлиполийца» - в
сущности, это тоже Очерки русской смуты (А. И. Деникин был предельно
точен, называя так собственный мемуарный труд), но - в отличие от
воспоминаний старших воинских начальников - в произведениях Раевского
события Гражданской увидены глазами простого офицера, и даже более
того – глазами рядового добровольца. Не случайно среди героев
названных повестей (или, в соответствии с авторским обозначением,
очерков) так много простых солдат, вольноопределяющихся, младших
офицеров, - они, чернорабочие войны, шедшие вместе с Раевским по
фронтовым дорогам, погибавшие у него на глазах, обрели по его воле
литературное бессмертие, – это ли не высшая награда воинам Белой
России? Невольно напрашивается сопоставление дневниковой прозы
Раевского (в одной из современных статей он был назван мастером
фрагментарного письма) с известной книгой Романа Гуля «Ледяной поход»,
выпущенной в 1920 году в Берлине. Оба автора описывают минувшие
события без романтического ореола, честно и жестко, нередко – с
большей жесткостью оценивая себя, чем своих противников. В случае с
Гулем последнее обстоятельство было ловко использовано большевиками,
сразу переиздавшими его книгу: вот, мол, смотрите, как белые сами о
себе пишут… По тем же причинам в 20-х годах советский Агитпроп проявил
интерес к мемуарам Будберга, Шульгина и других лиц из белого лагеря.
Белые сделали соответствующие выводы: переиздавать врагов не стали, к
своим же авторам предъявили определенные требования. В виде инструкций
это не выражалось, но редактора изданий, близких к Русскому
Обще-Воинскому Союзу или, по крайней мере, стоящих на позициях
непримирения, рассматривали поступающие к ним рукописи не с точки
зрения изложенной там «правды жизни», а скорее – правды Белого Дела.
Сам же Гуль так вспоминал о реакции на «Ледяной поход» со стороны
офицеров: «Книга имела большой успех, но особый. Многие бывшие военные
отнеслись к ней неприязненно. Я-де сгущаю краски, я-де слишком много
пишу о темных сторонах и т.д.». В этих словах сквозит, конечно,
раздражение, но суть претензий передана буквально. Николай Алексеевич
предложил к публикации рукопись «Добровольцев» в 1931 году; он не
«сгущал краски» и не упивался «темными сторонами», но сама манера
подачи материала – сугубо реалистичная, в дневниковой форме, с
резкими, смелыми выводами относительно политических и военных
вопросов, звучащими из уст героев, соратников автора – вызвала,
видимо, неприятие у тех, кто хорошо помнил историю с Гулем. Возможно,
поэтому Раевский встретил отказ в редакции журнала «Возрождение», - не
помогло даже содействие Владимира Набокова, в то время уже известного
и модного писателя, с которым он состоял в переписке. До наших дней
сохранился отзыв Набокова о прозе его пражского знакомого, изложенный
в одном из писем: «Многоуважаемый Николай Алексеевич, ваши очерки
прямо великолепны, я прочел – и перечел их – с огромным удовольствием.
Мне нравится ваш чистый и правильный слог, тонкая ваша
наблюдательность, удивительное чувство природы. Лучший из всех,
пожалуй, «Смотр под огнем». Есть одна мелочь, которую нужно исправить,
когда будете печатать, а именно: «трупы дам, изрубленных конницей
Буденного…». Это неудачная комбинация слов. Вообще говоря, трудно к
чему придраться, - и напротив есть тьма вещей удивительно хороших,
так, например, чудесное описание «вагона-ресторана» или
«наблюдательного пункта»… Из этих очерков должна получиться прекрасная
книга: хорошие же книги из «военной жизни» редки. Сердечно благодарю
вас за посылку ваших произведений, - и очень хочется еще, если таковые
имеются». Таковые произведения у Николая Алексеевича имелись, -
дневниковые записи он вел постоянно, и записи эти не были механическим
фиксированием событий дня. В общем-то, из-под пера Раевского выходили
полноценные литературные тексты. В боевых условиях, особенно в дни
интенсивных действий на фронте, когда спешно вдруг приходилось
срываться с места и уходить куда-то с наступающими частями или,
напротив, отступать, трудно было сохранить свой маленький походный
архив, что-то терялось… После эвакуации из Крыма, в галлиполийский и
болгарский периоды пребывания на чужбине, Раевский по памяти
восстанавливал утраченные фрагменты и писал, писал новые части своей
добровольческой эпопеи. Обращаться в журналы не спешил, не до того
было: сначала служба, потом завершение образования в Пражском
университете, где он быстро выдвинулся в число самых перспективных
выпускников… Однако уже в Галлиполи Николай Алексеевич стал
рассматривать литературную деятельность как иную форму борьбы с
большевизмом, во многом не менее действенную, чем вооруженное
сопротивление. Не имея возможности выступать на страницах печати
(настоящей ежедневной прессы в Галлиполи просто не было), Раевский
предложил делать выпуски «Устной газеты» для чинов 1-го армейского
корпуса. Цель – привить соратникам по борьбе, прежде всего, рядовой
солдатской массе, элементарную политическую грамотность. Командование
проект одобрило, «Устная газета» стала жить. «Раевский и его
сослуживцы не теряли веру в победу «белой революции», их твердым
убеждением было, что через два-три года большевицкий режим рухнет, а
пока нужно вырабатывать идеологию общего антибольшевицкого фронта,
постепенно объединяющегося вокруг генерала Врангеля. …Поэтому
необходимо было, не теряя времени, действовать. Капитан Раевский
предложил командованию создать систему политического просвещения
солдат и офицеров, отсутствие которой было одной из причин разложения
Добровольческой Армии и в конечном итоге обусловило ее поражение.
Необходимо было изо дня в день выковывать новое духовное оружие. В
условиях, когда вот-вот рухнет большевистский режим и образуется
идеологический вакуум, оно понадобится в первую очередь. Тогда-то,
полагал Н.Раевский, "мы придем в Россию с определенной политической
программой, и каждый офицер и солдат должен так же твердо знать это
свое духовное оружие, как знает винтовку и пулемет. В гражданской
войне армия не только воюет, но и проводит в жизнь те идеи, во имя
которых она воюет... Необходимо, чтобы каждый из нас использовал время
пребывания за границей и вернулся в родную страну, усвоив политическую
идеологию своей армии". Начав с создания "Устной газеты" в Галлиполи,
Раевский долгие годы всем своим творчеством периода эмиграции
"выковывал" это "духовное оружие"…» (Из статьи О.Карпухина «Мог ли
стать барон Врангель русским Бонапартом?..»).
Николай Алексеевич и его единомышленники, а их было достаточно,
боролись за душу Белой Армии, в основу формирования которой был
положен принцип добровольчества. Несмотря на то, что в крымский период
борьбы главнокомандующий генерал П.Н.Врангель переименовал свои войска
в Русскую Армию, оставив слово «Добровольческая» в легендарном
прошлом, суть убежденных белых бойцов осталась прежней – добровольная
жертва собственным благополучием, самой жизнью для спасения родины.
Подлинным добровольцем был и Николай Раевский, когда зимой 1915 года
впервые надел военное обмундирование, а весной 1918-го – примкнул к
Белому движению. Собственно, вся его жизнь – есть стезя добровольца,
крестный путь под терновым венцом. В своих произведениях Николай
Алексеевич много размышляет о феномене русского добровольчества. «В
1921-22 годах, вскоре после эвакуации, я записал в сыром виде свои,
еще очень свежие тогда воспоминания об учащейся молодежи на
Гражданской войне. Попутно с главной темой эта запись содержала немало
других наблюдений политического и бытового характера», - говорится в
предисловии к повести «1918 год». И вот впечатляющий пример массового,
стихийного порыва студенческой молодежи – той самой, что справедливо
считалась в обществе наиболее революционным слоем – к единению с
государственной властью в начале Великой Войны: «В один прекрасный
день в газетах появился Высочайший приказ о мобилизации студентов. Он
касался лишь младших курсов и был проведен в жизнь гораздо позже. Но в
то утро немедленное зачисление в армию казалось большинству почти
свершившимся фактом. Университетский коридор гудел. Открыли белый
актовый зал. Студентов набилось столько, что ректор, профессор Гримм,
не без труда добрался до кафедры. Бурная, восторженная манифестация.
Первый и последний раз я слышал «Боже, Царя храни!» в университете.
Впечатление было такое, что поет вся зала. Я посмотрел на ближайших
соседей. Большинство поет, немногие молчат и наблюдают. Не то
удивление, не то огорчение. Послышалось несколько свистков, но гимн
зазвучал еще громче. Потом бесконечное «ура». К кафедре продираются
недовольные. Видно по лицам. Один держит в руках лист бумаги. Пробует
читать. - Товарищи, мы протестуем… - Довольно! - Долой! - Доло-ой!
Вон! – Свист, топот, рев. Оратор машет рукой, кричит, как можно
громко: - Товарищи, дайте высказаться… - Не дадим! Довольно! Долой! -
Боже, Царя храни… …Накопившиеся чувства искали выхода. Взяли
трехцветные флаги, портрет Государя и густой толпой двинулись к
Зимнему Дворцу. Через несколько дней на Невском в витринное одной из
фотографий появились снимки, собиравшие много публики. Было на что
посмотреть. Коленопреклоненная толпа черных пальто перед громадой
Дворца. Над студенческой толпой национальные флаги» (Н. А. Раевский
«1918 год»). Приведенный отрывок очень символичен, ведь те самые
студенты, что в тяжелый для родины момент, как шелуху, отбросили от
себя либеральную демагогию, шли потом в ряды Белых армий, составив
вместе с верными России офицерами костяк добровольчества.
Долгими вечерами в сырой галлиполийской палатке капитан Раевский
вспоминал и воскрешал в своих записях образы русских мальчишек, Белых
воинов, встреченных им на дорогах Гражданской войны. Он словно бы
слышал их голоса, их давние споры, шутки, - потому-то в прозе
Раевского так много живой разговорной речи, диалогов. Память, как
магнитная лента, доносила из прошлого обрывки фраз, крики команд, бред
умирающих… Он и сам умирал от тифа, падал в изнеможении на
спасительную корабельную палубу, чудом вырвав из красных тисков свою
жизнь и жизни своих боевых друзей. Было это в Новороссийске… «До
пристани около версты… Из всех поездов повылезали больные. Идут через
силу. Красные завалившиеся глаза, почерневшие губы. Руки точно из
грязного воска. Медленно бредут вдоль составов. Цепляются за вагоны.
Падают. Отдышавшись, кое-как поднимаются. Опять идут. Пехотный юнкер
ползет на четвереньках. Растрепанная бледная дама ведет под руку
полуодетого капитана. Он качается. То и дело валится на землю. Дама
поднимает, уговаривает, плачет. - Ну, родной мой… дорогой… близко
ведь… совсем близко… обопрись о меня. Через несколько шагов капитан
опять валится. Глаза закрыты. Дама громко рыдает. Дальше… дальше… все
равно не можем помочь». Сон, страшный сон… или явь, еще более
страшная? Гражданская война показана Раевским во всей ее
неприглядности, но – «…он поставил себе за внутреннее правило не
давать воли перу, рассказывая о тех жутких моментах, когда опасность
налетала на него хищной птицей, и трагический исход казался неминуем.
Расписывать ужасы и страхи ситуаций, фантазировать, играя на темных
чувствах людей, - это было не для Николая Раевского. Ему, скромному от
природы, красивому душой человеку, безусловно, претило выставлять себя
героем. Он хотел, чтобы ему верили…». (Из статьи Н.Митрофанова «Тихий
Крым» белого капитана Н.Раевского»). Не верить написанному Раевским
просто невозможно, столь откровенно, без ложного пафоса, показаны им
этапы Белой борьбы, путь из Новороссийска в Крым, из Крыма в
Константинополь, трудные дни Галлиполи. «Дневник галлиполийца»
позволяет увидеть жизнь 1-го корпуса армии генерала Врангеля как бы
изнутри, погружаясь в это произведение, невольно испытываешь странное
ощущение личного присутствия там, среди усталых, израненных, прошедших
огни и воды последних воинов Белой России. Современному читателю
известно о «галлиполийском сидении» из повести Ивана Лукаша «Голое
поле». С «Дневником» Раевского она легко сопоставима: общее – в оценке
происходящего, разница – в способе изложения. Лукаш – подчеркнуто
литературен, временами достигает эпических нот, святость Белого Дела
затмевает у него все негативное, все темные пятна; Раевский –
предельно, буднично прост, говоря киношным языком – документален, но в
этой документальности – большая внутренняя сила, сила жизненной
правды. Иван Лукаш осуществил издание своей книги в то время, когда
галлиполийский лагерь еще не прекратил существование, рукопись
Раевского увидела свет лишь в последние годы ХХ столетия. Сейчас мы
имеем возможность познакомиться и с другими свидетельствами
возрождения эвакуированной Белой Армии – Русской Армии! – на турецком
полуострове. Вот для сравнения три отрывка – из работы В.Х.Даватца
(добровольца, известного публициста, профессора Киевского
университета) «Русская Армия на чужбине», из повестей Лукаша и
Раевского: В.Х. Даватц: «Были ли упадочные настроения среди войск? Да,
были. Они не могли не быть. Тяжелые удары судьбы, пережитые испытания,
усталость после трехлетних непрерывных боев, лишения и страдания
моральные, неизвестность будущего угнетали людей. Чтобы устоять в
буре, нужны были исключительные силы, которых у многих не хватило. Но
ядро Армии было здорово». Н.А. Раевский (из беседы с бельгийским
военным представителем майором де Ровером): « - Что вы думаете о
будущем Армии? Ответьте мне откровенно, господин майор, это не для
"газеты". Думаете ли вы, что она еще сыграет свою роль? - Как Армия -
не знаю. Предсказывать события не берусь. Но я совершенно уверен в
том, что те люди, которые ее сейчас составляют, сыграют в свое время
большую роль, очень большую... Ваше национальное несчастье - русское
безволье, а сюда, в Галлиполи, мне кажется, отфильтровались волевые
люди со всей России. Конечно, они есть всюду, но это одиночки, а здесь
такой сгусток воли, который неизбежно себя проявит». И.С.Лукаш: «У нас
в Галлиполи произошел какой-то отбор… Кто не выдержал испытаний –
ушел. Ушли те, кто не хотел наших консервов, ушли те, кто не мог
тосковать в бездействии, кто задыхался и не перешагнул через железную
дисциплину. Может быть, и сейчас еще есть консервники и подавленные,
но большинство, я это знаю, готово на новые испытания. Мы все здесь
испытуемые за Россию. Здесь испытание, здесь, в Галлиполи, история
ставит свою пробу: будет ли Россия или ее не будет. Мы очистились от
всех гноищ войны, мы обелились, мы стали живой идеей России, и, если
она жива, не мертвецы и мы, потому что мы несем в себе Россию, как
солнце». Не трудно заметить, что все три автора-галлиполийца каждый
по-своему утверждают одну крайне важную мысль: сердце Белой Армии, ее
ядро, это – сердце самой России, и если оно еще бьется, то бьется – в
Галлиполи. Белогвардейцы-литераторы – в данном очерке речь идет прежде
всего о них – Лукаш, Даватц, Раевский и другие, действительно, «несли
в себе Россию, как солнце». И сгорали в ее палящих лучах. Из трех
перечисленных только Раевский дожил до глубокой старости, пережив «и
многое, и многих». В середине 20-х годов казалось, правда, что все
самые тяжкие переживания уже позади. После переезда в Прагу и
поступления в Карлов университет Николай Алексеевич всецело отдался
энтомологии, в 1930 году получил степень доктора естественных наук.
Благодаря своим разносторонним способностям, он смог одновременно
заниматься во Французском институте искусств имени Эрнеста Дени, также
расположенном в Праге, за выдающиеся успехи был награжден месячной
поездкой в Париж. Там Раевскому довелось встретиться с многими
однополчанами, - русская колония в Париже была огромной. Писатель
В.Г.Черкасов-Георгиевский, беседовавший с Н.А.Раевским где-то в
середине 80-х годов, передает такую деталь их разговора: «До сих пор
стоит у меня в ушах восклицание будто помолодевшего на глазах Николая
Алексеевича в его воспоминании о том, как сидели они однажды в Париже
в зале «Гранд-опера» на спектакле вместе с товарищем фронтовых лет
Римским-Корсаковым… И вдруг обычно очень сдержанный поручик сжал его
локоть и сказал совершенно не касаемое к происходящему на сцене: –
Господин капитан, а вы помните тот бой?! Еще бы было не помнить
Раевскому и Римскому-Корсакову тот, казалось, безвыходный для их
офицерской горстки бой, когда они чудом остались живы…». Фамилия
Римских-Корсаковых знаменитая, в Белом движении было несколько ее
представителей, один из них погиб на Перекопе, с другим Раевский
встретился в Париже… Быть может, это были самые счастливые дни в его
эмигрантской жизни. Была у Николая Алексеевича в то время и
романтическая любовь, о которой, впрочем, мало что известно: на
страницах дневника, ведшегося им в Праге, упоминается юная поэтесса
Ольга Крейчи, часто упоминается… В годы Второй мировой девушка умерла
от чахотки. Пражский период стал для Раевского и временем, когда он
нашел главное дело своей жизни (не говоря, конечно, о подвиге
добровольчества) – с начала 30-х годов он всецело увлекся
исследованиями судеб А.С.Пушкина и близких к нему людей, благо условия
для этого в довоенной Чехословакии были просто уникальными. «В 1938
году после пятилетних усилий ему удалось получить приглашение посетить
замок Бродяны в Словакии и ознакомиться с ранее недоступным архивом
семьи А.Н. Фризенгоф-Гончаровой. Это одна их двух сестер Натальи
Николаевны Пушкиной (вторая, Екатерина, была замужем за Дантесом).
Несколько раз в этот замок приезжала и Н.Н.Пушкина с детьми. Раевский
оказался единственным исследователем-пушкиноведом, кто видел замок,
его обстановку и архивы в первозданном виде - такими, как при сестрах
Гончаровых, но поработать с архивами не успел: 15 марта 1939 года в
Прагу вошли немецкие танки», - пишет в одной из своих статей
современная исследовательница жизни и творчества Раевского – Г.М.
Широкова. Надо отметить, что именно Раевский-пушкинист ныне широко
известен российским читателям, про Раевского-белогвардейца, причем –
убежденного белогвардейца, носителя духа и смысла Белого Дела знают
мало, или не знают ничего. Тем ценнее подробные журналистские
материалы, публикуемые в родных краях Николая Алексеевича – в Вытегре,
Вологде, Череповце, в изданиях С-Петербурга, Москвы и Севастополя,
рассказывающие о разных сторонах удивительной личности этого человека.
С началом военных действий в Чехословакии, оккупированной немцами
в считанные дни, Н.А.Раевский живет предчувствием близких и страшных
перемен, которые неизбежно коснутся всех в Русском Зарубежье. «Если
эта война «всерьез», - заносит он в дневник в сентябре 1939 года, -
здраво говоря, придется стреляться или травиться, вообще уходить. Все
пойдет к черту». Четыре года спустя в дневнике появляется и такая
запись: «Хотел бы конца войны, как все, но боюсь большевизма – не за
собственную шкуру только, за немногих дорогих мне людей, за все, что
есть хорошего в европейской культуре, за право жить не по указке
духовного хама… Для себя же лично – пережить две недели после конца
войны. Кто-то сказал, что это будут самые страшные две недели». 13 мая
1945 года Николай Алексеевич был арестован советскими «компетентными
органами». В свое время он более двух месяцев просидел в гестаповской
тюрьме, но немцам старый белогвардеец показался не опасным, выпустили;
из советского заключения он вышел через пять лет, потом – десять лет
жил в Минусинске, с 1961 года – в Алма-Ате. Дальнейший период его
жизни в творческом плане был связан исключительно с пушкинистикой.
«Когда заговорят портреты…», «Портреты заговорили», «Друг Пушкина –
Павел Воинович Нащокин» - эти книги мгновенно завоевали интерес и
любовь читателей, поскольку написаны были очень увлекательно,
прекрасным русским слогом, и резко выделялись из основного числа работ
о Пушкине свежестью авторского взгляда и многими совершенно новыми
подробностями, касающимися близкого окружения поэта. Н.А.Раевский,
свободно говоривший на четырех иностранных языках и еще четыре –
знавший весьма основательно, к тому же – человек с академическим
образованием в области биологии, нашел применение своим способностям,
работая переводчиком в Республиканском институте клинической и
экспериментальной хирургии. Работал долго, до 82-х летнего возраста. А
о пушкинской эпохе писал до самой смерти. В 1986 году Николаю
Алексеевичу удалось побывать в Чехословакии, в Праге, с которой
столько было связано в его бурной жизни. Он искал свои дневниковые
записи довоенного и военного периода, рукописи неизданных и никому не
известных книг, переданные в 1945 году на хранение надежным людям.
Люди умерли, бумаги затерялись… Ему ничего не удалось найти. Но –
согласно бессмертной булгаковской фразе «рукописи не горят» -
литературное наследие Н.А.Раевского не может считаться бесследно
утраченным. Известно, к примеру, что сейчас в распоряжении
специалистов имеются значительные фрагменты «Пражского дневника», дело
за издательством… Что же касается «белогвардейской» прозы героя этого
очерка, то в настоящей книге она представлена достаточно полно и дает
ясное представление об авторе как об одном из Белых воинов, несших «в
себе Россию, как солнце».
* * *
Судьбы литераторов-белогвардейцев после Второй мировой войны
большей частью складывались в зависимости от того, оказались ли они в
пределах досягаемости советских спецслужб. Те, кто благополучно
избежал возвращения на родину в арестантском вагоне, могли считать
себя в рубашке родившимися. О тех, кто стали возвращенцами по
собственному желанию, уже говорилось… На примере Н.А.Раевского можно
представить, какие интеллектуальные силы имело Русское Зарубежье,
какими творческими ресурсами оно располагало. С точки зрения
нормального человека, использовать таких людей, как Раевский на
лесоповале или уборке тюремного двора, это все равно, что забивать
гвозди телевизором. Чекисты думали иначе. Поэтому, например,
приходится признать, что мировой науке вулканологии повезло иметь
среди своих крупнейших специалистов «черного гусара»**** Владимира
Петрушевского, не умершего где-нибудь в Потьме или Карлаге, а русской
поэзии среди своих интереснейших авторов – бывшего добровольца
Анатолия Величковского, не убитого заодно с другими по прихоти
какого-нибудь ответственного товарища. И когда порой приходится
слышать, что такой-то или такой-то вывезенный из Европы и отсидевший
свое белогвардеец (ну, скажем, знаменитый летчик, генерал Ткачев)
вдруг уверовал в идеалы социализма, предал анафеме боевое прошлое, то
становится горько и смешно. Про Раевского тоже в одной (в сущности,
очень хорошей!) статье, опубликованной после его смерти, было
написано, что он, вспоминая о годах заключения, говорил: «Я выстрадал
тогда свою главную мысль: только в социализме будущее России, всей
нашей великой и многонациональной Родины...». Что ж, возможно, Николай
Алексеевич и говорил нечто подобное, но – когда и с кем? И, главное,
насколько откровенно? Один из двух его братьев, оставшихся в
«советском раю», был расстрелян, сестра получила лагерный срок… Но
дело даже не в этом, не в личном, а - в «поруганной мечте о Великой и
Свободной Родине». Сейчас в России выросло уже новое, несоветское
поколение, которому трудно осознать, что еще не так давно, четверть
века назад, у нас в стране люди с судьбами, подобными судьбе
Раевского, редко говорили вслух то, что думали на самом деле: они не
были неискренними, просто, знали – свои заветные мысли лучше не
доверять никому. Символ веры белого капитана Раевского с предельной
четкостью изложен в его военной прозе, в дневниковых очерках. Вряд ли
с годами он изменился хотя бы на йоту. Дмитрий Кузнецов
*****
Всем, интересующимся темой "Белая армия и ГВ" рекомендую прочитать книги Раевского Н.А., настоящего офицера с необычной судьбой и патриота своей Родины, написанные литературно живо, интересно и безукоризненно. Это книги - "1918 год", "Добровольцы. Повесть крымских дней", "Дневник галлиполийца", "Орхание-София-Прага. 1934", "Возвращение". Они есть в электроном виде на сайте voldrozd.narod.ru
Там же, еще, и фото из эмиграции, его Послужной список офицера и документы.

Image
Фото Могилы Раевского Н.А., сделанное буквально вчера, 22 декабря 2009 г., Вечная память ему:
Image


Последний раз редактировалось: igorigor (Сб Дек 26, 2009 12:56 am), всего редактировалось 2 раз(а)
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Зорин Виктор
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 06.01.2009
Сообщения: 2240
Откуда: Санкт-Петербург

СообщениеДобавлено: Пт Дек 25, 2009 10:26 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Большое спасибо за сообщение!
Очень интересно.

_________________
Русские своих не бросают
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Показать сообщения:      
Начать новую темуОтветить на тему


 Перейти:   



Следующая тема
Предыдущая тема
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Powered by phpBB © 2001, 2002 phpBB Group :: FI Theme :: Часовой пояс: GMT + 4
Русская поддержка phpBB