Список форумов belrussia.ru  
 На сайт  • FAQ  •  Поиск  •  Пользователи  •  Группы   •  Регистрация  •  Профиль  •  Войти и проверить личные сообщения  •  Вход
 Эмиграция в биографиях. Следующая тема
Предыдущая тема
Начать новую темуОтветить на тему
Автор Сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:04 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Так Господа предлагаю собирать здесь интересные биографии. Smile
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Андрей Баранов
рядовой


Зарегистрирован: 22.10.2009
Сообщения: 20
Откуда: Воткинск

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:05 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

По Востоку?
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:11 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Борис Коверда.
«Живи мирно со своими врагами, но не с врагами Божиими»



Image

Войков (Вайнер Пинхус) прибыл в Россию в числе ленинских соратников в знаменитом "пломбированном вагоне", был командирован на Урал и стал одним из непосредственных участников убийства Царской Семьи 4/17 июля 1918 г., присутствуя при этом как представитель областного Совдепа, и потом как химик руководил уничтожением тел, обезпечив доставку кислоты. В 1924 г. Войков стал советским полпредом Варшаве. Под новый, для него роковой, 1927 год, под влиянием выпитого на вечере сотрудников посольства, он рассказал будущему невозвращенцу Беседовскому жуткую историю убийства Царской Семьи в доме Ипатьева. «Это была ужасная история», – говорил Войков, держа в руках перстень с рубином, переливающимся цветом крови, который он снял с одной из жертв после убийства. – «Мы все участники были прямо-таки подавлены этим кошмаром. Даже Юровский, – и тот под конец не вытерпел и сказал, что еще несколько таких дней, и он сошел бы с ума».

Покарав этого палача Царской Семьи 7 июня 1927 г. на варшавском вокзале, юноша Борис Коверда (1907–1987) стал героем русской эмиграции.

Суд над Борисом Ковердой был проведен очень быстро: 7 июня было совершено покушение, а уже 15-го был вынесен приговор. Оба заинтересованные правительства, польское и советское, имели для этого основания. Польша не хотела осложнять отношения со своим опасным соседом, с которым она не так давно закончила войну. Для Советского же Союза долгое следствие и разбор причин покушения грозили превратить суд над Ковердой в осуждение советского режима в глазах у міровой общественности. Большевики боялись повторения суда над другим русским эмигрантом, швейцарским подданным Конради, застрелившим в 1923 г. секретаря советской делегации Воровского. Швейцарский суд оправдал Конради и тем самым в ходе процесса разоблачил и осудил большевицкие злодеяния в России.

Для ускорения процесса польское правительство нашло возможным применение закона о чрезвычайных судах, относящегося к преступлениям против польских официальных лиц (Войкова как дипломата, пользующегося государственной защитой, причислили к таковым). В составе председателя и двух членов, этот суд выносит скорые и суровые приговоры, которые являются окончательными и обжалованию не подлежат.

С раннего утра 15 июня здание суда было окружено толпой лиц, желавших присутствовать в зале судебного заседания. Несмотря на строгий отбор, с которым производился допуск в зал, все скамьи для публики, проходы и места за судьями оказались занятыми. Польская и иностранная пресса были представлены значительным числом журналистов, количество которых достигло 120 человек. Среди них были корреспонденты "Правды" и "Известий", занявшие места в стороне от "буржуазных" журналистов.

Борис Коверда был введен в зал суда под сильным конвоем и сразу завоевал общую симпатию своей улыбкой и добрым выражением лица. В чистой рубашке и в скромном костюме он казался совершенно мальчиком. Свои показания Коверда давал, как и все свидетели, на польском языке. В первый момент он очень волновался, но все остальное время держал себя очень спокойно, несмотря на то, что до объявления приговора в напряженной атмосфере судебного заседания возникали даже опасения о возможности вынесения смертного приговора...

Обвинительный акт о предании Бориса Коверды чрезвычайному суду, в качестве обвиняемого по статье 453 уголовного кодекса, в интересующей нас части, гласит:

«Стрелявшим в посланника Войкова оказался Борис Коверда, девятнадцати лет, ученик гимназии Русского общества в Вильно, который, опрошенный в качестве обвиняемого, признал себя виновным в умышленном убийстве посланника Войкова и заявил, что он, будучи противником настоящего политического и общественного строя в России и имея намерение поехать в Россию, чтобы там принять активное участие в борьбе с этим строем, приехал в Варшаву с целью получить разрешение Представительства СССР на безплатный проезд в Россию. А когда ему было в этом отказано, он решил убить посланника Войкова, как представителя власти СССР, причем добавил, что с посланником Войковым никогда не разговаривал, к нему претензий не имел, ни к какой политической организации не принадлежал, и что акт убийства он совершил сам, без чьего-либо внушения или соучастия».

После оглашения обвинительного акта председатель суда спросил Коверду, признает ли он себя виновным, на что тот ответил, что признает убийство Войкова, но виновным себя не признает, так как убил его за все то, что большевики совершили в России.

По окончании этого заявления были введены свидетели. Свидетелей обвинения было пять: Аркадий Розенгольц, полпред СССР в Англии, Юрий Григорович, завхоз советского посольства в Варшаве, два польских полицейских, дежуривших в утро покушения на вокзале и Сура Фенигштейн, торговка, у которой Коверда прожил в качестве "углового жильца" 13 дней из своего двухнедельного пребывания в Варшаве.

Розенгольц рассказал о своей встрече на вокзале с Войковым и о деталях самого покушения, в то время как они вместе шли из вокзального буфета к поезду, на котором Розенгольц собирался уехать в Москву. Григорович по сути дела ничего сказать не смог, так как Войков отпустил его с вокзала до покушения. Свидетельница Фенигштейн показала, что Коверда приходил вечером, а утром выходил и никого у себя не принимал.

Околоточный Ясинский дежурил на вокзале, услышал несколько выстрелов и «заметил двух людей, стрелявших друг в друга из револьверов».. Описав последующие обстоятельства, он закончил свое показание так: «Будучи в помещении, в которое был отведен Коверда, я слышал, как тот сказал: "за Россию"». Полицейский Домбровский, тоже дежуривший на вокзале, дал свою версию событий и подтвердил, что на вопрос зачем он стрелял, Коверда ответил: «Я отомстил за Россию, за миллионы людей». Он также отметил, что Коверда был совершенно спокоен, когда его арестовали, скрыться не пытался, то есть сознательно шел на эту жертвенную акцию, рискуя жизнью или свободой. (Позже Коверда рассказал, что задержавший его полицейский, узнав, что выстрелы были направлены в советского посла, сказал арестованному юноше: "Жаль, что не в Троцкого".)

Отметим немаловажное "случайное" стечение обстоятельств в происшедшем. Борис Коверда жил в Вильно и приехал в Варшаву, когда прочел в газете сообщение об отъезде в эти дни в Москву советского полпреда Войкова. Каждый день юноша ждал цареубийцу на вокзале, но газетная информация оказалась неправильной, а деньги на пребывание в Варшаве кончились. Однако Господу Богу было угодно, чтобы в последний день, когда Коверда уже собрался возвращаться домой, Войков появился на вокзале для встречи с проезжавшим через Варшаву Розенгольцем. Коверда не сразу попал в Войкова, хотя выпустил в него, убегавшего и отстреливавшегося, всю обойму пистолета – шесть пуль. В цареубийцу попали лишь две, и он скончался от ранений в больнице. Ни один из выстрелов Войкова в Коверду не достиг цели.

Со стороны защиты выступали родители и сестра Бориса, директор гимназии, в которой он учился, его духовник, издатель антикоммунистического еженедельника "Белорусское Слово", в котором Коверда проработал три года, товарищи по гимназии, знакомые – всего 21 человек. Приведем наиболее существенные отрывки.

Мать Бориса, Анна Коверда, дала следующие показания: «В 1915 году мы были эвакуированы властями из Вильны... Мы жили в России до 1920 года... То, что он видел в Самаре, не могло создать в нем благоприятного для большевиков настроения... Он был свидетелем разгула Чрезвычайки... Сын моей сестры был убит большевиками. Борис часто об этом говорил с моей сестрой... Борис в Самаре был свидетелем, как расстреливали на льду нашего знакомого отца Лебедева... Борис был впечатлительным, тихим и скромным. Он работал на всю семью... Когда Борис был еще 6-7-летним мальчиком, я иногда читала ему историю России... На него особенно сильное впечатление произвела история Сусанина. Он сказал мне: "Мама, я хочу быть Сусаниным"... Об убийстве я узнала из газет. Оно было для меня неожиданностью».

Директор гимназии Виленского Русского Общества сообщил следующее: «В прошлом учебном году Коверда поступил в нашу гимназию в 7-ой класс... Я спрашивал учителей белорусской гимназии, отчего Коверда ушел из этой гимназии – и мне было сказано, что там часть учеников принадлежала к коммунистической партии, что Коверда выступал против своих товарищей и что на этой почве ушел... Я знал, что Коверда находится в очень тяжелых материальных условиях, что он вынужден работать... Мы мирились с частым пропуском уроков... и он хоть с трудом, но был переведен в 8-ой класс... Уже после Рождества он очень редко бывал в гимназии... Возник вопрос, что делать с Ковердой. 21 мая на заседании педагогического совета было принято решение об исключении Бориса Коверды... Мы были вынуждены это сделать на основании существующих правил... Исключение Коверды... было для меня тяжелой обязанностью... У него были слезы на глазах, когда он говорил, что хочет окончить гимназию, но не может платить... Коверда был тихим, спокойным, послушным, сосредоточенным и замкнутым... Как директор гимназии я могу сказать, что Коверда оставил в гимназии самые хорошие воспоминания... На этой неделе я разговаривал с товарищами Коверды. Они мне говорили, что встречались с Ковердой и рассказывали ему об экзаменах. Коверда загадочно говорил о том, что ему тоже предстоит сдать экзамен, и потом его товарищи объяснили, что этот экзамен – это его поступок. Общее мнение о Коверде гласило, что это человек безусловно идейный, не бросающий слов на ветер, сосредоточенный, впечатлительный, мягкий... Всем было ясно, что Коверда переживал что-то крупное, что-то ценное, какую-то тайну. Это было общее мнение товарищей Коверды по гимназии»...

Священник Дзичковский был духовником и законоучителем Бориса и охарактеризовал его как хорошего ученика и христианина: «Борис Коверда был христианином не только на словах. Он относился к закону Божию с особенным вниманием. Посещал церковь. Я видел, что он в семье получил религиозное воспитание и этим отличался от остальных моих учеников»...

Арсений Павлюкевич, издатель еженедельника "Белорусское Слово", показал, что Коверда работал у него корректором и экспедитором, был трудолюбив, делал переводы, интересовался религиозным отделом и вступал в переписку с методистами, защищая Православие.

Товарищи по гимназии Агафонов и Белевский пробыли с ним в одном классе два года и считали его замкнутым, набожным, скромным и симпатичным. Его любили и уважали. Он приходил в гимназию усталый от работы. Коверда был противником большевиков и в Вильне выступал против них. Когда в Вильне шел советский фильм "Волжский бурлак", Коверда сказал, что такие картины не должны демонстрироваться и что следовало бы, как в Риге, сорвать демонстрацию. Коверда говорил, что он очень любит Родину и Родина находится в тяжелом положении.

После окончания выступлений остальных свидетелей защиты, которые ничего по сути дела не добавили, суд перешел к слушанию обвиняемого.

Коверда поднялся со своего места и громко и отчетливо стал рассказывать, на польском языке, свои воспоминания и впечатления детства в России, передавая обстоятельства и сцены безправия, насилия, жестокости и террора:

«Еще в прошлом году я хотел ехать для борьбы с большевиками в Россию. Я говорил об этом моим друзьям. Не знаю, почему они умолчали об этом здесь перед судом. Но пришло время материальной нужды, и мне не удалось осуществить мой замысел. Но когда мое материальное положение укрепилось, я опять начал думать о борьбе и решил поехать в Россию легально. Я собрал немного денег и приехал в Варшаву, а когда мне было в этом отказано, я решил убить Войкова, представителя международной банды большевиков. Мне жаль, что я причинил столько неприятностей моей второй родине – Польше».

Прокурор Рудницкий начал свою речь с утверждения, что Коверда является русским не только по происхождению, языку и вероисповеданию, но и по «одушевляющей его экзальтированной, плохо понятой, ведущей на неверные пути, но тем не менее глубокой любви к своей стране». Затем он продолжил:

«На какую бы ошибочную дорогу ни завела его эта любовь, мы не можем не принять во внимание той правды, которая в нем живет, руководит его неопытным умом, его ошибочными, преступными шагами. Но, господа судьи, мы не можем преступление, убийство посланника Войкова, считать за спор сегодняшней России с завтрашней Россией или же России сегодняшнего дня с Россией вчерашнего дня, а тем более мы не можем считать, что наш приговор должен разрешить великий спор между двумя лагерями одного народа. Мы не можем ни минуты задумываться над вопросом, кто прав: сегодняшние правители России или же ее эмиграция, которая, измученная и раздраженная, как всякий лишенный своей земли человек, желает ввести какой-то другой порядок в России. Мы не можем ни разрешать, ни касаться этого спора не только потому, что никто из современников не в состоянии разрешить, за кем правда в великих исторических переворотах, но прежде всего потому, что это спор русских с русскими, спор внутри государства, борьба сил чужого общества.

Мы не можем также поставить вопроса, был или не был террористический акт Коверды вызван и оправдан террором в России... Мы не можем ставить вопрос, кто первый начал применять террор. Террор не является содержанием революции, он является излишне часто применяемым способом борьбы, и я думаю, что никогда история, отмечая завоевания или отдавая надлежащую дань революционным переворотам, не найдет слов признания или хотя бы оправдания террора. Безусловно, террор не умаляет завоеваний Великой французской революции, но все то, что она завоевала для человека и гражданина, не может узаконить и оправдать гибель десятка тысяч человеческих жизней.

Террористический акт является всегда преступлением. Человеческая справедливость должна его преследовать и наказывать виновных. Откинув в сторону те соображения, о которых я говорил выше, которые могли бы нарушить спокойствие, необходимое для вынесения приговора, мы должны подойти к настоящему процессу, как к процессу об убийстве посланника Петра Войкова Борисом Ковердой.

При этом подходе мы сталкиваемся сразу с понятием о вечной и никогда не исчезающей человеческой гордыне. Коверда убивает за Россию, от имени России. Право выступать от имени народа он присвоил себе сам. Никто его не уполномочивал ни на это сведение счетов, ни к борьбе от имени России, ни к мести за нее».


Заканчивая свое выступление, прокурор Рудницкий обратился к трем судьям со следующими словами:

«Коверде, господа судьи, следует дать суровое наказание, суровое даже, несмотря на его молодой возраст, ибо его вина весьма велика. Выстрел, произведенный им, убил человека, убил посланника, убил чужестранца, который на польской земле был уверен в своей безопасности. Этот безумный и роковой выстрел, последним эхом которого будет ваш приговор. Польская республика, которая будет говорить вашими устами, должна осудить и сурово наказать. Слишком тяжелое оскорбление нанесено ее достоинству, чтобы она могла быть мягкой и снисходительной. Она обязана быть суровой в отношении виновного, значит, и вам нельзя не быть суровыми. Через несколько минут вы должны стать мыслью и совестью республики, болеть ее заботами, возмущаться ее гневом, карать ее мудростью. И если вы из-за милосердия, которое ей свойственно, захотите проявить снисхождение, взвесьте и помните, что это не вы, но она сама будет оказывать милосердие!»

На этом закончилось выступление прокурора, которое произвело на слушателей глубокое впечатление и, повидимому, очень неприятно подействовало на Розенгольца. Когда после прокурора заговорил первый защитник, Розенгольц покинул зал.

Бориса Коверду защищали четыре адвоката: Недзельский, Пасхальский, Эттингер и лишь один русский по отцу и поляк по матери – Андреев.

Говоривший первым Недзельский защищал Коверду по приглашению всех русских общественных организаций и учреждений в Варшаве. Он сказал, что этим убийством юный христианин Коверда фактически выступил на защиту принципа "не убий", покарав тех, кто возвел убийство в ранг государственной политики. Адвокат привел итоги большевицкого владычества: «... По подсчетам русского социалиста Мельгунова – уже в первый период большевицкого господства пало по приказу кровавой Чека миллион семьсот тысяч людей. Проходят годы, и каждый день поглощает новые жертвы... За все время, в течение которого кошмар большевизма висит над Европой – свершились только два акта мести; один в Швейцарии в 1923 г., когда убит был Воровский; другой – спустя четыре года на польской земле – убийство Войкова. Неужели эти две жизни являются таким ужасом в сравнении с миллионом семьюстами тысяч невинных жертв Чека? С десятками миллионов жизней, поглощенных по вине советского эксперимента, гражданской войной, голодом, нуждой и болезнями?..».

Заканчивая свое выступление, адвокат Недзельский приходит к заключению, что столкновение между всемірной христианской культурой и попыткой большевиков вернуть человечество на путь варварства неустранимо, и, обращаясь к судьям, говорит: «Вот почему бремя великой исторической ответственности падает не на личность Бориса Коверды, а на весь тот строй, на совести которого уже столько преступлений и совесть которого еще запятнается не одной катастрофой, прежде чем наступит в міре победа правды и справедливости... Пусть на чашу милосердия будет брошен символ, который Коверда хотел защитить – крест, на котором написана заповедь „не убий". А если этого мало, то бросим на чашу весов любовь к родине, которой Коверда посвятил свою молодую жизнь. И чаша милосердия должна перевесить!»

Следующим выступал защитник Павел Андреев, который начал свою речь с оспаривания утверждения прокурора, что столкновение между Ковердой и Войковым – это борьба между двумя русскими, различно относящимися к состоянию своей родины:

«Нет! Коверда страдал за несчастия своей родины, боролся за нее – Войков же не представлял родину Коверды, а созданное на крови и кровью питающееся государственное новообразование, которое даже со своих знамен сорвало имя России. Родина – это не только территория, не только совокупность людей. Родина – это комплекс традиций, верований, стремлений, святынь, культурных достижений и исторической общности людей и земли, ими населенной. Родина – это история, в которой развивается нация. А разве СССР может создать нацию?Нет!»

Опровергая следующую установку прокурора, Андреев говорил: «Борис Коверда – жалкая пылинка – выступил против ужасной силы не во имя гордости, не во имя ненужного реформаторства, как это хочет видеть господин прокурор. Гордость? Господа судьи, разве в этом мальчике, сидящем здесь на скамье подсудимых, можно усмотреть хотя бы тень гордости, этого сатанинского искушения? Разве вы не поняли, господа судьи, что Борис Коверда – это мальчик с чистой, кристальной душой, с голубиным сердцем; мальчик, способный на жертву, мальчик, которого на страшный поступок убийства толкнула не гордость, а любовь к неисчислимым массам сородичей, уничтожаемых, попираемых и убиваемых III Интернационалом».

Третья защитительная речь, адвоката Эттингера, была аргументацией против подсудности дела чрезвычайному суду:

«Господа судьи! Мы разделили между собой защиту, и моей задачей является представить вам наши выводы по вопросу о подсудности вам этого дела. Позволяет ли вам закон республики судить Коверду и наказать его согласно немилосердно суровым предписаниям о чрезвычайных судах? Можно ли лишать его тех гарантий, которыми пользуется подсудимый при обычном судебном разбирательстве и оценки его вины согласно принципам нормального закона? По глубокому убеждению защиты, предание Коверды чрезвычайному суду противоречит закону. Мы требуем, чтобы вы исправили эту ошибку обвинения и направили дело на путь обычного разбирательства...».

Последним выступал адвокат Франциск Пасхальский, который сравнил суд над Конради в Швейцарии с судом над Ковердой в Польше. Он сказал, что Швейцария стала ареной процесса, во время которого прошел длинный ряд свидетелей, пополняя обвинительный акт против режима большевиков. В условиях же чрезвычайного суда в Варшаве защита не имела возможности использовать рассеянных по Европе многочисленных свидетелей, которые при другом судопроизводстве своими показаниями могли бы дополнить сведения юного обвиняемого и взять на себя моральную ответственность за его поступок. Таким образом, рамки процесса были значительно сужены, что повлекло за собой удаление из судебного разбирательства всего, что происходит в Советской России, с которой Польша подписала мирный договор.

«Никто, однако, не может нам запретить здесь говорить обо всем, что Коверда пережил и что толкнуло его на убийство», – сказал Пасхальский. Вернувшись к воспоминаниям детства Бориса в советской России, он подчеркнул, что, в отличие от взрослых, видевших многое, для детской души, которая впервые смотрит на мір, такая картина, как "ледяное крещение" в реке священника, оставляет неизгладимое впечатление и ложится в основу жизненного опыта ребенка.

Заседание суда открылось в 10.45 утра, а приговор был вынесен через 14 часов в 12.45 ночи. Судьям понадобилось 50 минут, чтобы принять решение. Приговор был выслушан Ковердой и всеми присутствующими, стоя. Когда председатель суда дошел до слов о безсрочной каторге, вздох облегчения прошел по залу, а Коверда встретил приговор с выражением радости на лице.
Его отец подбежал к скамье подсудимых и крепко обнял и поцеловал сына, который сразу же, под конвоем полицейских, был отведен в тюрьму.

Месяц спустя в том же 1927 г. митрополит Сергий в своей Декларации о лояльности богоборческой советской власти осудил деяние Бориса Коверды следующими словами (курсив наш. – М.Н.):

«Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное варшавскому, сознается нами как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза "не только из страха, но и по совести", как учил нас Апостол (Рим. XIII, 5).»

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:16 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Image

Впоследствии президент Речи Посполитой заменил безсрочные каторжные работы теми же работами, но на пятнадцатилетний срок. Как мы сейчас знаем, Борис Сафронович Коверда провел 10 лет своей молодой жизни в тюрьме (освобожден по амнистии).

На Дальнем Востоке поэтесса Марианна Колосова посвятила Борису Коверде следующее стихотворение:

* * *

РУССКОМУ РЫЦАРЮ.

С Дальнего Востока — в Варшаву,
Солнцу — привет из тьмы!
Герою воспетому славой —
В стенах варшавской тюрьмы.

Золотыми буквами — Имя
На пергаменте славных дел.
И двуглавый орел над ними
В высоту голубую взлетел!

Зашептались зеленые дали...
Зазвенела Русская ширь...
Ты — литой из блестящей стали
Из старых былин богатырь!

И закорчился змей стоглавый,
Видно пули страшней, чем слова?
И под стены старой Варшавы
Покатилась одна голова...

Нам еще отрубить осталось
Девяносто девять голов...
Но нам ли страх и усталость?
На подвиг каждый готов!

И огнями горит золотыми
Путеводная наша звезда —
Дорогое, любимое имя:
«Русский рыцарь Борис КОВЕРДА!»

Image

В том же 1927 г. в Варшаве "Союзом Юристов с Восточных Окраин Польши" на польском языке была издана книга, переведенная сразу и на русский язык: «Дело Б. Коверды. Июнь 1927» (Книгоиздательство "Возрождение", Париж). Но сам Борис Софронович был очень скромным человеком и, даже став героем русской эмиграции, не описывал публично свой подвиг. (В 1983 г., кажется, он приехал инкогнито на Посевскую конференцию во Франкфурт, и только по его просьбе, обращенной к одному из писателей, надписать книгу Наташе Коверде, его дочери, я догадался, кто был передо мной. – М.Н.)

Лишь в 1984 году, сознавая важность восстановления исторической истины и, возможно, предчувствуя, что его жизнь подходит к концу, он написал статью "Покушение на полпреда Войкова 7 июля 1927 года" ("Русская Мысль" №№ 3505-3506, февраль 1984 г., и журнал "Часовой"). Эта короткая статья, названная автором «свидетельским показанием», написана языком делового отчета и почти полностью ограничивается передачей фактов и событий. В ней он впервые раскрывает единомышленников, которые знали о готовившемся покушении и учили Бориса обращаться с оружием: это были издатель газеты "Белорусское слово" доктор Арсений Васильевич Павлюкевич и белогвардейский казачий есаул Михаил Ильич Яковлев.

Борис Софронович Коверда скончался в США в среду 18 февраля 1987 года, немного не дожив до своего 80-летия. Отпевание и похороны состоялись 20 февраля в монастыре Новое Дивеево.

А.П. Павлюкевич и М.И.Яковлев погибли при захвате Польши немцами, оказав им сопротивление.

Розенгольц был расстрелян в 1938 г. в результате третьего московского процесса в ходе сталинской чистки.

Войков похоронен у Кремлевской стены и до сих пор оскверняет ее, а его имя – станцию метро и несколько улиц столицы. Все попытки православной общественности (Союза "Христианское Возрождение", Союза Русского Народа, депутатской группы "Возвращение") добиться хотя бы переименования станции метро "Войковская" были безуспешными. Нынешние властители чувствуют себя преемниками Войкова, а не Коверды.

М.Н.

Использованы материалы Из журнала "Кадетская перекличка" № 43, 1987 г.:
.xxl3.ru/kadeti/koverda.htm

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:21 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Image

Полковник Федор Викторович Винберг (фото из книги "Светлой памяти Федора Викторовича Винберга". Париж, 1927)

Федор Викторович Винберг (7 [или 27].06.1869-1.02.1927), гвардии полковник, шталмейстер Высочайшего Двора, видный деятель бело-монархического движения. Родился в богатой дворянской семье Санкт-Петербургской губернии шведско-германского происхождения. Отец Виктор Федорович, генерал от кавалерии, командовал 10-м армейским корпусом и 2-й гв. Кавалерийской дивизией (в этой же дивизии в составе л.-гв. Уланского Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полка в течение 19 лет позже служил и его сын). Федор Викторович окончил Киевскую 2-ю классическую гимназию и Царскосельский Александровский лицей (1890) после чего, выдержав офицерский экзамен при Елисаветградском кавалерийском училище поступил на военную службу. Корнет (1894), поручик (1898), штаб-ротмистр (1902), ротмистр (1906), полковник (1911).

В званиях поручика и штаб-ротмистра в годы революции 1905-1907 гг. принимал участие в подавлении смуты в Прибалтийском крае в составе л.-гв. Уланского Ее Величества Императрицы Александры Федоровны полка. К реформам государственного устройства, вызванных революцией 1905-1907 гг. Ф.В. Винберг отнесся отрицательно. За несколько дней до открытия I Государственной Думы в беседе с Государыней Александрой Федоровной,он откровенно выразил свое настроение, "грустное и тревожное", по поводу предстоящего открытия российского "парламента".

«Государыня с живостью возразила мне следующими словами. "Не надо так думать и так настраивать себя", – сказала Ее Величество: "вас смущает слово 'конституция'; но не надо преувеличивать значения слов, а лучше всегда вникать без предвзятой мысли в сущность понятия, выражаемого этим словом. И Государь, и лично Я – оба Мы очень довольны, что пришло время, когда Россия может дать помощь своему Государю в лице парламента, в лице избранных представителей всей Русской Земли"… Так, вначале, относились Их Величества к Государственной Думе, к тому новому органу законодательства и контроля, в котором Государь надеялся найти "богатырей мысли и духа"…».

Однако «За все время существования Государственной Думы, абсолютно ничего созидательного, творческого, государственного не вышло из пустых словоизвержений недобросовестных и мелочных людей, принесших в здание, долженствовавшее быть средоточием народной совести и народной правды, свой мелкий круг обывательских интересов и свою обывательскую же психологию… Увы, и Государю, и Государыне скоро пришлось разочароваться в светлых надеждах, возлагавшихся Ими на "русский парламент"» (Царь-Освободитель и освобожденные рабы // Луч света. Книга IV. Мюнхен, 1922).

В конце 1913 г. покинул действительную строевую службу. К этому времени полковник Винберг был награжден рядом российских и иностранных орденов – греческим орденом Спасителя (1901), болгарским "За военные заслуги" (1903), персидским "Льва и Солнца" III степени (1906) российскими Св. Святослава (1905) и Св. Анны III степени (1906).

Поселившись в собственном имении "Сильковичи" Калужской губернии он занялся ведением молочного хозяйства, но особым его увлечением стал созданный им при имении небольшой конный завод. Вместе с женой являлся попечителем местных школ, создал народную библиотеку для крестьян окрестных деревень, организовывал безплатные завтраки для учащихся деревенских детей.

Помимо воинского звания, в знак благодарности за верную и долголетнюю службу, Государь пожаловал Винберга придворным званием шталмейстера Высочайшего Двора. Кроме того, оставив воинскую службу, Ф.В. Винберг стал еще и активным участником монархического движения. Он состоял членом старейшей элитарной монархической организации Санкт-Петербурга – Русского собрания, входил в состав Русского народного союза имени Михаила Архангела (РНСМА). Являясь близким знакомым одного из вождей черносотенного движения В.М. Пуришкевича, Федор Викторович участвовал во многих инициативах главы РНСМА – он состоял членом комиссии по изданию мартиролога жертв революционного террора "Книги русской скорби"; был среди членов-учредителей консервативного Всероссийского Филаретовского общества народного образования, ставившего своей целью «постановку образования по всей России на исконных началах преданности Церкви Православной, Самодержавию Царскому и народности Русской».

Отношение к Самодержавной монархии у монархиста Винберга до революции было требовательным: «Я, как Русский, являюсь убежденным поклонником идеи Русского Самодержавия, но не закрываю глаз перед действительностью и знаю, что совершенства на земле не бывает. А потому сознаю, что и при Самодержавном Строе много неправды творилось в России, много непорядков и внутренних недугов омрачало ее жизнь, много злых, несправедливых людей совершало беззакония и чинило обиды, по отношению к ближним своим... Но я сознаю и уверен..., что без Царя, без Самодержавия, все эти отрицательные стороны русской жизни усугубляются по крайней мере в сто раз».

Первая мiровая война застала его в деревне, откуда Винберг поспешил в С.-Петербург, чтобы вновь зачислиться в действующую армию. По мобилизации был назначен командиром запасного пехотного полка, так как родной полк был уже отправлен на фронт. Поскольку назначение состоялось не в кавалерийскую часть, а в пехоту, с которой, по собственному признанию Винберга, он был «совсем мало знаком», он отправился в Петергоф, где коленопреклоненно просил Государыню, являвшуюся шефом гв. Уланского полка, в котором ранее служил Винберг, посодействовать его определению в кавалерию. Хорошо знавшая Винберга Императрица удовлетворила его просьбу и уже через неделю, в должности командира 2-го конного Прибалтийского полка Винберг находился в действующей армии и прошел всю Великую войну. Его жена Анна Павловна, урожденная Лихачева, устроила в имении Винбергов лазарет имени Ее Величества для раненных воинов, Высочайшее покровительство над которым взяла лично Государыня Александра Федоровна.

К Г.Е. Распутину относился отрицательно, но осуждал его убийство, считая, что последнее принесло монархии еще более вреда, чем т.н. «влияние» Распутина.

На начало Февральской революции находился со своим полком под Ригой. Узнав об отречении Государя и не считая возможным изменить присяге, оставил действующую армию и был зачислен в резерв чинов Петроградского военного округа. Получив однажды приказ произвести дознание по поводу пения в казармах нижними чинами гв. Преображенского полка Русского народного гимна «Боже, Царя храни», отказался его выполнять, написав в рапорте: «Можно только приветствовать этот случай, и я сам бы пел «Боже, Царя храни», если бы тогда был там». Благодаря доброжелателям в штабе, рапорт, угрожавший Винбергу арестом, был уничтожен, а расследование перепоручено другому офицеру.

В мае 1917 г. Винберг стал одним из организаторов и председателем "Союза воинского долга", созданного с целью «восстановления благородного духа Русской армии». Участвовал в Корниловском мятеже, совместно с другими офицерами должен был поддержать выступление ген. А. М. Крымова из Петрограда. В сентябре 1917 г. публиковал свои статьи в газете "Народный трибун: орган Пуришкевича", участвовал в политических собраниях Пуришкевича. Состоял членом-учредителем и членом совета Центрального Союза домовых комитетов, созданного для самоуправления и охраны домов от революционного произвола.

Практически сразу же после захвата власти большевиками, 29 октября 1917 г. Петроградской городской думой Винберг, как представитель "Комитета общественной безопасности" был назначен комендантом Московского района. 6 декабря он был арестован по обвинению в принадлежности к монархической организации В. М. Пуришкевича и заключен в Петропавловскую крепость, затем переведен в "Кресты". Там он находился в одной камере с П.Н. Поповым, более известным в дальнейшем как П.Н. Шабельский-Борк, с которым близко сошелся и сохранял дружеские отношения до конца своей жизни.

На обвинительном процессе Винберг от защиты отказался и защищал себя сам. Не признав обвинений в участии в «монархическом заговоре В.М. Пуришкевича», в то же время отметил, что, будучи крайне возмущенным действиями Временного правительства, он непременно вступил бы в подобный заговор, если бы действительно видел наличие надежной организации. Винберг обратил внимание на нелепость судебного процесса, поскольку захватившие власть большевики устроили суд над теми, кто, исходя из их обвинений, так же, как и они, пытался свергнуть Временное правительство, для установления в стране диктатуры.

Винберг отклонил и выдвинутое против него обвинение в организации юнкерского восстания, отметив, что «если б я решился рисковать молодыми жизнями этих юношей, я почел бы своим долгом пойти вместе с ними умирать, а не стал бы из-за безопасного рубежа наблюдать за гибелью жертв моих: я полковник, но не полковник Полковников». На требование обвинителей изложить свои политические взгляды открыто заявил: «Я монархист: был им всегда и всегда останусь... Я всю жизнь до сих пор прожил и прослужил в верно-подданных чувствах к нашему Государю Императору, и чувства такие я хранил не потому, что так мне лично было выгодно, а вследствие вдумчивого понимания их и знания истории моей Родины… Я теперь такой же убежденный монархист, как был и раньше... Я сознательно и любовно признавал тогда власть Государя и был бы подлым рабом, если б теперь от Него отрекся».

Заявил, что никакой вины за собой не признаёт и в связи с участием в операциях по подавлению революции 1905-1907 гг., свою монархическую позицию считает прямым выполнением офицерского долга.«Да, я не изменил своей Присяге, – я верен и в несчастии своему Царю. Голова моя может скатиться на Вашей плахе, но перед Вами не преклонится», – заявил Винберг в своей речи. Тем не менее оставля в живых, поскольку большевики до введения красного террора (в сентябре 1918 г.) еще играли в "законность". Решением Революционного трибунала в январе 1918 г. Винберг был приговорен к принудительным общественным работам сроком на три года условно, с освобождением через год. В заключении был утешен словами «Высочайшего привета и благодарности от Царственных узников из Тобольска». В мае 1918 г., как и другие политические заключенные, попал под амнистию, однако освобожден был позже остальных, поскольку отказался дать подписку, что не будет бороться с большевиками.

После освобождения уехал на Украину, где под началом генерала Ф.А. Келлера принял деятельное участие в формировании воинских подразделений для борьбы с "самостийниками". В октябре-декабре 1918 г. был командиром отдела офицерской дружины ген. Л.Н. Кирпичева. «В дек. 1918, – свидетельствовал полк. В.М. Андронников, – он отличается упорством и доблестной обороной Педагогического музея... при взятии Киева войсками Петлюры». После взятия города петлюровцами, Винберг, как и многие офицеры, был арестован и заключен в Лукьяновскую тюрьму. Однако, как он вспоминал позже, «почти накануне расстрела», он был спасен эвакуировавшимися немецкими войсками, вместе с которыми в 1919 г. он уехал в Германию.

Обосновавшись в Берлине, Винберг приступил к изданию газеты "Призыв" (1919-1920, редакторы: С. Золотницкий, Шабельский-Борк) и журнала «Луч света» (1919—1926, редакторы: С. В. Таборицкий, Винберг, Шабельский-Борк). В книге 3 "Луча света" (1920) была опубликована книга С.А. Нилуса "Великое в малом", содержавшая в приложении "Протоколы Сионских мудрецов". В результате этого переиздания "Протоколов" они привлекли внимание в Европе и были переведены на немецкий и на другие языки.

В марте 1920 г. принял участие в капповском монархическом путче, после его провала перебрался из Берлина в Мюнхен. Здесь входил в состав Баварской монархической группы. В мае-июне 1921 г. участвовал в работе Рейхенгалльского съезда (Съезд Хозяйственного восстановления России 29 мая – 4 июня 1921). Был связан с избранным на съезде Высшим Монархическим Советом.

В марте 1922 г. был одним из организаторов покушения на бывшего лидера кадетской партии П.Н. Милюкова, в итоге которого был застрелен другой кадет-февралист – В. Д. Набоков. После ареста его ближайших сотрудников Шабельского и Таборицкого, непосредственно участвовавших в покушении, – переехал во Францию. Скоропостижно скончался от разрыва сердца в 1927 г. и был погребен на кладбище г. Шель. В 1937 г. Н.Е. Марков в своем докладе к 10-летию кончины Винберга отмечал: «Если бы все, как Винберг, не мудрствуя лукаво, выполняли свой долг, великая, мощная, цветущая Россия существовала бы и доныне...».

Родители Винберга принадлежали к протестантской религии. Однако сам Федор Викторович писал: «Протестантство, по-видимому, отколовшись от своего корня, так далеко от него отошло, что вряд ли возможен возврат к нему. Самое полное, цельное и распространенное выражение свое протестантство явило в лютеранской религии, судьба которой, вместе с тем, более или менее точно определяет и судьбу этого реформационного движения XIV и XV веков, бывшего одним из этапов масонского похода против Церкви Христа… В Германии можно воочию наблюдать за процессом вырождения протестантской религии. Северная Германия, в настоящее время, строго говоря, уже не может быть названа христианской страной» ("Крестный путь"). Едва ли такая оценка учения Лютера могла выйти из под пера лютеранина-протестанта… Поэтому смеем предположить, что уже в зрелом возрасте, возможно в годы Первой мiровой войны Федор Викторович принял Православие подобно другим русским немцам – генералам П.К. фон Ренненкампфу и графу Ф.А. Келлеру.

Андрей Иванов

Использованы работы канд. ист. наук А. Иванова:
.hrono.info/biograf/bio_we/vinberg.html
"Верная гвардия. Русская смута глазами офицеров-монархистов". "Посев", 2008. (Редакторы-составители Андрей Иванов и Сергей Зирин.)

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:28 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Image

Верный сын Императорской России
Памяти Петра Николаевича Шабельского-Борка


Имя Петра Николаевича Шабельского-Борка известно разве что немногим русским патриотам и профессиональным историкам. Да и то, когда дело доходит до вопроса о его более или менее подробной биографии многие из них теряются, приводя, как правило, лишь один из эпизодов его непростой жизни – покушение на бывшего лидера лево-либеральной кадетской партии П.Н.Милюкова, которое повлекло за собой смерть другого кадета и масона В.Д.Набокова, – отца известного русско-американского писателя. Между тем, судьба этого человека, безусловно, заслуживает того, чтобы попытаться в ней разобраться.

Петр Николаевич Попов (такова его настоящая фамилия) родился 5 мая 1893 года в дворянской семье в Кисловодске. К сожалению, никаких сведений о его родителях до нас не дошло, зато известно имя его крестной матери. Ею стала видная деятельница монархического движения в России начала ХХ века Елизавета Александровна Шабельская-Борк (1855-1917), член Союза Русского Народа и автор известных в свое время романов "Сатанисты ХХ века" и "Красное и Черное".

Увы, нет более или менее подробных сведений и о ранних годах жизни самого Петра Николаевича. Известно лишь, что несмотря на свой достаточно молодой возраст (на момент революций 1917 г. ему было всего 24 года), он успел побывать в рядах таких крупнейших черносотенных организаций как Союз Русского Народа и Русский Народный Союз имени Михаила Архангела.

Судя по всему, разразившаяся Первая мировая война застала П.Н.Попова студентом Харьковского университета, оставив который он добровольцем отправился на фронт. Попав в Кавказский кавалерийский полк так называемой "Дикой" (или "Туземной") дивизии, вскоре был произведен в корнеты. Двадцатилетнего офицера отличала храбрость, он не жалел себя в лихих кавалерийских атаках на вражеские позиции. В одной из таких атак Петр Николаевич был тяжело ранен (прострелены легкие), но вскоре вновь вернулся в строй с Георгиевским крестом на груди, полученным "за личное мужество". Во время отступления Русской армии в 1915 году последовало новое ранение корнета Попова – на этот раз он был тяжело контужен и в течение восьми месяцев пролежал в госпитале с парализованными ногами.

Как позже записал в своем дневнике другой офицер-монархист Федор Викторович Винберг, "Петр Николаевич Попов, <…> является типичным, лихим корнетом, храбрым, бывшим три раза раненым, участником нескольких славных атак доблестной "Туземной" дивизии. Он обладает редко покладистым, мягким характером, но, вместе с тем, в стойкости своих монархических убеждений выказывает большую твердость и последовательность".

После февральских событий 1917 года, в связи с полным разложением армии, произошедшим вследствие печально известного "Приказа N1", с разрешения командования Петр Николаевич оставил военную службу и вернулся в Петроград. Как он описывал позже в одном из своих писем, оставление действующей армии сопровождалось следующим диалогом с непосредственным начальником Попова:

"Я приехал к нему верхом:
– Что Вы хотите мне сказать? – спросил он, когда мы остались наедине.
– Вы верите в мою трусость? – задал вопрос я.
– Абсолютно нет.
– Тогда я уезжаю с фронта в тыл; там больше работы, а тут – уже все кончено
– Я Вас понимаю и не удерживаю, и желаю успеха".

При этом стоит отметить, что как и некоторые другие офицеры-монархисты (например, тот же Винберг), корнет Попов отказался присягать Временному правительству, не считая такой шаг приемлемым для своей совести даже несмотря на формальное отречение Императора от Престола. Свой уход из армии Петр Николаевич позже охарактеризовал следующими словами: "…Действующей Армии я не покидал, – ушел из бездействующей <…> Я воевал, пока все воевали; уговаривал, когда началось братание, и ушел, когда кончили воевать, заявив, что немец-брат им милее русского".

В ноябре 1917 года, после раскрытия большевиками деятельности так называемой "монархической организации В.М.Пуришкевича", он был арестован вместе с Пуришкевичем, Винбергом, Н.О.Графом и рядом офицеров посещавшим монархические собрания. Но в связи с полным отсутствием каких-либо доказательств в причастности корнета Попова к т.н. "монархическому заговору", а точнее монархическому кружку Пуришкевича, он был обвинен большевиками в дезертирстве. О показательном судебном процессе, который устроили большевики над попавшими в их руки монархистами, Петр Николаевич писал в частном письме следующее:

"Отшумел наш процесс. Сидя на скамье подсудимых, я, нельзя сказать, чтобы чувствовал на себе пятно позора. Все мы держались с достоинством. Иначе, собственно говоря, и быть не могло. Нам первым выпало на долю в анархической России громко назваться монархистами. Нелепыми и жалкими казались нам истерические призывы наших обвинителей… – к самосуду".

Интересен и отзыв Петра Николаевича о произнесшем на суде яркую трехчасовую речь В.М.Пуришкевиче (по "делу" которого он собственно и проходил). "Порой мне кажется, – писал корнет Попов, – что Пуришкевича судили не за "правизну", а за левизну. Речь его во время последнего слова была шедевром митингового ораторства, но местами мне не понравилась. – Мне было грустно, когда он завел волынку об Императрице Александре Федоровне и о Распутине. Какой это монархизм!"

Сам же Петр Николаевич на суде ни отрекшегося Государя, ни Императрицу, в отличие от Пуришкевича, не поносил. На вопрос судей считает ли он себя по-прежнему монархистом, он ответил утвердительно, подчеркнув что является не просто монархистом, а монархистом убежденным, верным раз данной присяге (Пуришкевич же, к примеру, демагогически называл себя на суде монархистом, но монархистом не имеющим никакого кандидата на Престол, – и это тогда, когда Император Николай II вместе со своей Семьей были еще живы!). "На суде он держался превосходно, – писал о П.Н.Попове Ф.В.Винберг. – Я к нему питаю особенно нежные чувства, так как, по особенностям склада ума и души моего корнетика, мне, старому кавалеристу, он представляется особенно близким и родным".

Однако приговор Петроградского Революционного Трибунала от 3 января 1918 года был сравнительно мягким. Красный террор еще не начался, и большевики еще играли в гуманность и законность. Решением Ревтрибунала Петра Попова приговорили к принудительным общественным работам сроком на девять месяцев и определили местом заключения Трубецкой бастион Петропавловской крепости, позже переведя его в "Кресты". Здесь судьба свела Петра Николаевича с гвардейским полковником и убежденным монархистом Ф.В.Винбергом, близость с которым он сохранил до конца жизни последнего.

В мае 1918 года вместе с другими участниками организации Пуришкевича Попов был освобожден по случаю дня "международной пролетарской солидарности" (большевистский декрет об амнистии всех арестованных и осужденных за политические преступления). После амнистии Петр Николаевич некоторое время участвовал в Белом движении на Украине, причем по некоторым не очень точным данным, состоял даже членом тайной монархической организации бывшего лидера Союза Русского Народа и депутата правой фракции III и IV Государственных Дум Николая Евгеньевича Маркова. Видимо, являясь уполномоченным именно этой организации он принимал участие в неудавшейся попытке освобождения Царской Семьи из екатеринбургского заточения.

Когда же все попытки спасти Государя и его Семью обернулись крахом и злодеяние было совершено, как вспоминал генерал М.К.Дитерихс, в сентябре 1918 года Петр Николаевич, именовавший себя уже Поповым-Шабельским, прибыл в Екатеринбург, проводя самостоятельное расследование обстоятельств гибели Царской Семьи.

"В сентябре 1918 года в Екатеринбурге, не служа в частях нашей армии, проживал именовавший себя корнетом Петр Николаевич Попов-Шабельский. Он говорил, что приехал в Екатеринбург по поручению Высоких Особ, и в чем именно заключалось его поручение, он не высказывал. Рассказывал также, между прочим, что был вместе с полковником Винбергом, автором записок "контрреволюционера", участником процесса Пуришкевича. Он очень интересовался Царским делом, говорил со многими, расспрашивал всех, посещал исторические места и хотя говорил, что ему тяжело верить в убийство Августейшей Семьи, но тем не менее там, в Екатеринбурге, утверждал, что в факте Ее убийства он не сомневается. В конце сентября он исчез из Екатеринбурга", – отмечал позже генерал Дитерихс в своей книге "Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале".

В конце 1918 года, после того как Киев был взят войсками Петлюры, Попов-Шабельский вместе с Винбергом, воспользовавшись предложением эвакуирующихся немецких войск присоединиться к ним, выехал в Германию. Позже, в некоторых газетах отмечалось, что в годы революции и гражданской войны Петр Николаевич потерял невесту. Впрочем, другие издания приписывали эту подробность личной жизни его другу и однополчанину – Сергею Таборицкому.

С 1918 по 1920 годы Петр Николаевич проживал в Берлине, а затем в Мюнхене, зарабатывая себе на жизнь переводами и литературной работой. Совместно с Винбергом и своим другом Сергеем Таборицким он редактировал монархический литературно-политический журнал "Луч света", принимал участие в издании газеты "Призыв", печатался в журнале русских монархистов "Двуглавый орел". Во многом именно благодаря его трудам и хлопотам увидела свет известная всем историкам Русского флота начала ХХ века "На Новике", написанная офицером этого корабля (а в будущем видным деятелем легитимно-монархического движения) Г.К.Графом. Узнав Петра Николаевича только в эмиграции, Граф в своих воспоминаниях охарактеризовал его как "человека очень религиозного, но и не без странностей". При этом, как отмечал другой его современник, "наряду с небольшой дозой присущего ему чудачества, Петр Николаевич владел завидным даром беззавистной радости чужому успеху. Никто так не сиял и не ходил таким именинником, как Старый Кирибей [литературный псевдоним Попова-Шабельского – А.И.], когда становились известными удача и успехи его знакомых и близких…".

С этого времени Петр Николаевич Попов начинает подписывать свои публицистические очерки исключительно фамилией своей крестной матери Шабельской-Борк, а также псевдонимом Старый Кирибей, под которыми публикует свои статьи и стихотворения, вышедшие в 1919 – начале 1920-х. В это время из под пера Шабельского выходят такие произведения как "Большевистские эскизы" (Луч света. Берлин, 1919. Кн. 1), "Россия жива" (Там же), "Памяти Н.Н.Родзевича" (Там же. Кн. 2), "Грядущее возрождение" (Там же. Берлин, 1920. Кн. 3) и другие.

Но литературная и издательская деятельность П.Н.Шабельского-Борка вскоре прервалась. Совместно со своим другом-сослуживцем по "Дикой" дивизии С.В.Таборицким 28 марта 1922 года он, видимо с "благословления" Ф.В.Винберга решился совершить покушение на бывшего лидера кадетской партии П.Н.Милюкова, которого многие монархисты считали одним из основных виновников крушения Самодержавной России. В этот день Милюков выступал в зале Берлинской филармонии с докладом, приуроченным к пятой годовщине Февральской революции. По окончании лекции, когда Милюков направился к своему месту, неожиданно для всех, некий молодой человек (им был Шабельский) резко поднялся со своего места и с криком: "Месть за Царицу, месть за Царскую Семью!" (по другой версии: "Мщу за Царскую Семью и за Россию!"), пробираясь к сцене стал стрелять из револьвера ранив несколько человек. Прогремело пять или шесть револьверных выстрелов. Послышались крики, многие попрятались под кресла. И тут другой бывший член кадетской партии В.Д.Набоков подбежал к Шабельскому и попытался выбить из его рук пистолет и задержать. На выручку Шабельскому бросился его друг Сергей Таборицкий, выпустивший в Набокова две пули, одна из которых попала ему под сердце. Набоков был убит, Милюков же нисколько не пострадал…

При аресте Шабельский и Таборицкий не оказали никакого сопротивления полиции. Напротив, оставшись на месте преступления, они пытались объяснить свидетелям их неудавшегося в отношении Милюкова теракта, причины, побудившие их пойти на этот поступок. Как показывал на допросе сам Шабельский, он уже изначально предполагал после убийства бросить оружие и добровольно сдаться полиции. Согласно обвинительному акту, инициатива покушения принадлежала Шабельскому, решившему убить Милюкова после той подлой и лживой речи, которую лидер кадетов произнес с думской кафедры 1 ноября 1916 года. В ней, обрушившись на "темные силы" и приводя "факты" (позже оказавшиеся чистой воды ложью) глупости и измены правительства, Милюков также осмелился бездоказательно обвинить и Императрицу Александру Федоровну в государственной измене, заявив, что имеет документальное подтверждение своих слов. Глубоко преданный Престолу Шабельский, а тогда еще корнет Попов в 1917 году послал Милюкову два письма с требованием обнародовать те документы, на которые он ссылался в ноябре 1916 г. Не получив никакого ответа, он решил отомстить лжецу. На момент покушения Шабельскому было 28, а Таборицому 26 лет.

Русская диаспора бурлила. Столпы либеральной эмиграции, творцы "Февраля 1917-го" – все, естественно, негодовали и требовали сурового наказания для монархистов, посягнувших на ветерана российского либерализма. С точки зрения советских, да и некоторых современных российских историков, произошло нечто странное: один монархист застрелил другого, "такого же". Оба боролись с большевиками и, проиграв, оказались на чужбине. Правда, один из них был истовым черносотенцем, а второй – маститым либералом. Но, оба, с этой точки зрения, были контрреволюционерами. Однако русские эмигранты никогда не забывали, кто верно служил Государю, а кто ковал крамолу в стенах Государственной Думы, разрушая Российскую Империю ради каких-то фантомов либерализма и собственных непомерных амбиций. Не удивительно, что покушение на Милюкова и убийство Набокова были по-разному восприняты в кругах эмиграции.

"И вот теперь натравили двух изуверов на покушение, после которого моральная репутация русского правого монархизма может считаться мертвою не менее, а более, чем мертв пронзенный монархическими пулями В.Д.Набоков в своем кровавом мученическом гробу", – написал 12 апреля 1922 года известный либеральный публицист и масон Александр Амфитеатров.

А вот как реагировали на поступок Шабельского и Таборицкого монархисты:
"Человек добрейшей души, умудрявшийся из своего скромного заработка откликаться на нужды и несчастья, где бы он их ни встречал, Петр Николаевич умел гореть священной ненавистью в отношении поработителей нашей родины и ее предателей. Как известно, и в этой области он остался небездейственен и дорого заплатил за попытку убрать с жизненной арены презренного Милюкова", – писал бывший депутат правой фракции IV Государственной Думы и член Союза Русского Народа Василий Николаевич Зверев.

"Кроткий и незлобивый, П.Н.Шабельский-Борк горел священной ненавистью к врагам и предателям России <…> Петр Николаевич решил отомстить Милюкову, первому с трибуны Государственной Думы осмелившемуся бросить клевету против Государыни Императрицы Александры Федоровны <…> Своим выстрелом, мстя за поруганную отчизну, за цареубийство, за преступление революции, Петр Николаевич вызвал искреннее восхищение в сердцах всех русских людей, верных престолу и отечеству", – отмечал известный эмигрантский монархический деятель Владимир Мержеевский.

Также считал и известный поэт-монархист Сергей Бехтеев, посвятивший П.Н.Шабельскому-Борку и С.В.Таборицкому стихотворение "Дорогим узникам", в котором были такие строки:

Нет! Не убийцы вы!
Пусть суд ваш строг и гневен…
Возмездье грозное по совести творя,
Вы мстили палачам за кровь святых Царевен,
За смерть Царевича, Царицы и Царя!

И все-таки трудно ответить на вопрос, почему этот глубоко верующий человек, решился преступить заповедь "Не убий" и взять на себя функции судии и карателя, забыв слова Спасителя "Мне отмщение, и Аз воздам". Говорят что, по крайней мере, публично он никогда не раскаивался в содеянном. Бог ему в этом судья. Берлинский же суд присяжных приговорил Шабельского-Борка к 12-ти (по другим сведениям к 14-ти) годам заключения, но под давлением русских эмигрантов-монархистов, отсидев в тюрьме пять лет, 1 марта 1927 года Шабельский и Таборицкий были амнистированы.

Выйдя на свободу, Петр Николаевич занялся литературным творчеством. Он пишет литературные сочинения, посвященные сюжетам русской истории. "Владея пером, широконачитанный и образованный человек, Петр Николаевич посвятил свои силы на собирание и сохранение для потомства тех черт и черточек нашего былого, в которых ярко выявлялись лучшие качества русского человека – от Монарха до простолюдина; где сквозили черты нашего народного Гения; где проглядывали во всей непосредственности воззрения нашего народа на существо Власти и Ее Носителей… В своих коротких рассказах, которым… [он] любил придавать форму художественного лубка, Петр Николаевич порой возвышался до подлинного пафоса, и лубки Старого Кирибея нередко вызывали благодатно-просветленную слезу на глазах взволнованных читателей <…> К чему бы не прикоснулся Старый Кирибей – все носит отпечаток великой любви к России, к Ее Славе и прошлому", – писал В.Зверев.

Но излюбленной его темой становятся историко-художественные книги, посвященные Русским Монархам и, прежде всего, глубоко им почитаемому Императору Павлу I: "Вещие были о Святом Царе" (Берлин, 1938), "Павловский гобелен" (Сан-Паулу, 1955). Будучи страстным поклонником Государя Павла Петровича, П.Шабельский-Борк поставил себе задачей восстановить истинный облик Царя-Рыцаря, "оклеветанного современниками и историей". Еще в России он начал собирать материалы, относящиеся к эпохе царствования Павла I. В условиях эмиграции он, по мере сил, продолжил свои исторические исследования, но вынужден был ограничиться заметками, статьями и небольшой брошюрой. "Однако, и этот скромный труд принес плод мног, открыв большому, очень большому кругу русских людей глаза на образ Державного Страстотерпца, оклеветанного современниками и историей, и давно признанного русским народом Заступником безвинно-страдающих, обиженных и гонимых", – писал, уже цитировавшийся нами ранее В.Зверев.

По словам В.Зверева, эта преданность памяти Павла I встретила некий чудесный отклик со стороны последнего. В руках Шабельского "за время проживания его в Берлине, накопился богатый материал в виде книг, портретов, грамот, медалей, записок и всяких сувениров Павловской эпохи. На приобретение подобного характера у Петра Николаевича средств не было. Вещи, как говорится, поступали сами собой, поступали отовсюду, по большей части от неизвестных. Приток таковых был особенно заметен к датам рождения, Тезоименитства и убиения Государя Павла Петровича. Явление это было настолько постоянным, что давало повод близким Петру Николаевичу людям (к[ак] напр[имер], ген. [В.В.]Бискупский, деливший с ним квартиру в Берлине) накануне таких дат загадывать – вспомнит ли Государь Император своего верного Паладина? К всеобщему удивлению ожидания обмануты не бывали".

С появлением на политической арене Германии Адольфа Гитлера, Петр Николаевич увлекается его идеями, ошибочно полагая, что будущий фюрер подготовляет реставрацию монархии в Германии. С приходом Гитлера к власти Шабельский-Борк был привлечен к созданию нацистских групп среди русских эмигрантов, а также являлся секретарем начальника Управления по делам русской эмиграции в Берлине генерала В.В.Бискупского и заместителем председателя Русского Национального Союза Участников Войны генерала А.В.Туркула. Получив от нацистского правительства скромную пенсию, Петр Николаевич продолжил занятия литературным трудом, публикуя в эмигрантских изданиях свои очерки и рассказы. Свои публикации, разбросанные по эмигрантским изданиям от Берлина до Харбина, он намеревался собрать и издать в виде отдельного сборника "Российские самоцветы", однако идею эту ему так и не удалось осуществить.

В годы Второй мировой войны дом, в котором проживал Шабельский-Борк был разрушен налетом американской авиации, а сам он весной 1945 перебрался из Германии в Аргентину, обосновавшись в Буэнос-Айресе, где продолжил свою литературную деятельность. Он печатался в монархических и православных изданиях, в том числе во "Владимирском вестнике" (г. Сан-Пауло) В.Д.Мержеевского. Скончался он 18 августа 1952 года в возрасте 59 лет в аргентинском санатории Sta. Maria от туберкулеза легких.

"Ушел в лучший мир хороший, прекрасный человек… Человек великой скромности, безсребреник. Патриот великого сердца. Ушел верный сын Императорской России и доблестный офицер Императорской Армии. <…> Не гнавшийся за житейским благополучием, ничего для себя не искавший, почивший Петр Николаевич жил исключительно интересами беззаветно им любимой родины и неразрывно связанной с ее судьбами Династией. Чуждый тени каких-либо сделок с совестью, Петр Николаевич до последнего вздоха исповедовал верность нашему, тысячелетним опытом проверенному лозунгу – за Веру, Царя и Отечество <…> Да будет ему легка далекая, приютившая его земля. Да простит ему Господь его прегрешения вольные и невольные… Да примет в селениях праведных и да пошлет чистой душе его вечный покой… А за бренностью жизни человеческой – долгую, долгую память среди знавших и любивших его", – писал в посвященном Шабельскому некрологе другой русский патриот Василий Зверев.

Андрей Иванов

ИСТОЧНИКИ:
1. Бехтеев С. Дорогим узникам. Посвящается П.Н.Шабельскому-Борку и С.В.Таборицкому // Луч света. Нови Сад, 1925. Кн. 6;
2. Винберг Ф.В. В плену у "обезьян". (Записки "контрреволюционера"). Киев, 1918; 3. Граф Г.К. На службе Императорскому Дому России. 1917-1941: Воспоминания. СПб, 2004;
4. Дитерихс М.К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. М., 1991;
5. Евдокимов П. Исполнение приговора или о том, кто убил Набокова // Спецназ России. 2000. Март. N3 (42);
6. Зверев В. Старый Кирибей (Памяти П.Н.Шабельского-Борка (1896-1952) // Старый Кирибей. Павловский гобелен: историческая повесть. М., 2001;
7. Платонов О.А. Шабельский-Борк Петр Николаевич // Святая Русь. Энциклопедия Русского Народа. Русский патриотизм. Гл. ред., сост. О.А.Платонов, сост. А.Д.Степанов. М., 2003;
8. Революционный трибунал. Дело Пуришкевича // Новая жизнь. 1918. 5( 18 ) января;
9. Чистяков К.А. Покушение П.Н.Шабельского-Борк и С.Таборицкого на П.Н.Милюкова в Берлине 28 марта 1922 г. // Новый исторический вестник. 2002 N1 (6).

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:32 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Витязь славы

Image

Петр Шабельский – Борк

Когда на Киев златоглавый

Вдруг снова хлынул буйный вал,

Граф Келлер, витязь русской славы,

Спасенья в бегстве не искал.

Он отклонил все предложенья,

Не снял ни шапки, ни погон:

« Я сотни раз ходил в сраженья

И видел смерть» – ответил он.

Ну, мог ли снять он крест победный,

Что должен быть всегда на нем,

Расстаться с шапкой заповедной,

Ему подаренной Царем?..

Убийцы бандой озверелой

Ворвались в мирный монастырь.

Он вышел к ним навстречу смело,

Былинный русский богатырь.

Затихли, присмирели гады.

Их жег и мучил светлый взор,

Им стыдно и уже не рады

Они исполнить приговор.

В сопровождении злодеев

Покинул граф последний кров.

С ним – благородный Пантелеев

И верный ротмистр Иванов.

Кругом царила ночь немая.

Покрытый белой пеленой,

Коня над пропастью вздымая,

Стоял Хмельницкий, как живой.

Наглядно родине любимой,

В момент разгула темных сил,

Он о Единой – Неделимой

В противовес им говорил.

Пред этой шайкой арестантской,

Крест православный сотворя,

Граф Келлер встал в свой рост гигантский,

Жизнь отдавая за Царя.

Чтоб с ним не встретиться во взгляде

Случайно, даже и в ночи,

Трусливо всех прикончив сзади,

От тел бежали палачи.

Мерцало утро. След кровавый

Алел на снежном серебре…

Так умер витязь русской славы

С последней мыслью о Царе…


«Двуглавый орел» № 23, 1928 г. Париж

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
*Елена*
фельдфебель


Зарегистрирован: 03.04.2009
Сообщения: 494
Откуда: Могилев

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 2:47 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Житель

Спасибо,очень познавательно и интересно.
Посмотреть профильОтправить личное сообщениеОтправить e-mailICQ Number
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 23, 2009 3:35 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Спасибо! Smile

Стараемся. Smile

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:14 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Image

князь Жевахов Николай Давыдович
(1876-1949)


Жевахов Николай Давыдович (1876-1949), князь, русский государственный деятель, камер-юнкер Высочайшего Двора, товарищ обер-прокурора Синода (15.09.1916 — 28.02.1917), духовный писатель.

В своих трудах, и прежде всего «Воспоминаниях» (1923 — 28 ), Жевахов дает глубочайшее историческое и религиозно-философское осмысление одной из самых трагических эпох жизни русского народа, пророческое предвидение многих событий 1920-30-х.

Революция, отмечал Жевахов, была не выражением «народного гнева против царя и его правительства», а лишь плодами безверия, самомнения и гордости людской. Осмысливая свою эпоху, Жевахов писал, что люди настолько ушли от правды, что перестали узнавать ее. «Если (люди) в явлениях повседневной жизни не прозревают промыслительных путей Божьих, ведущих к предопределенным Господом целям; если ниспосылаемые Богом испытания для пробуждения и вразумления людей всегда застают их врасплох и кажутся тем более неожиданными, чем более они ужасны, то кто не способен рассмотреть признаки приближения кончины мира, явления антихриста и Суда Божия над миром?! И кто же поверит пророку, если бы он даже явился в наше время?!» Такие пророки, пишет кн. Жевахов, есть, один из них — С. А. Нилус. Каждый православный человек обязан знать наизусть его книгу «Великое в малом» и опубликованные там документы тайного правительства.

Темные силы иудейства и масонства стремятся господствовать над миром. На пути к этому стоит православная Россия. «Великая столько же пространством, сколько и своей духовной мощью, но смиренная и кроткая Россия прозревает грядущие судьбы Европы, видит неумную и близорукую игру Англии и Франции, но не осуждает ни той, ни другой, ибо знает, что эти несчастные страны обречены на гибель, в порядке очереди, установленной интернационалом, так же как и Россия, что программы интернационала столь же необъятны, как и гениальны, и сводятся к одной цели — ликвидации христианства как единственного препятствия для завоевания мира...» Нужно пристальнее всмотреться в грядущие перспективы, пророчески писал Жевахов, чтобы содрогнуться от ужаса при мысли и возможности порабощения христиан иудаизмом и масонством, которым чужда и ненавистна христианская мораль.

Кн. Жевахов раскрывает сокровенные планы врагов русского народа. Задача антирусской революции 1917 заключалась в «уничтожении России» и образовании на ее территории «царства» антирусского интернационала как опорного пункта для последующего завоевания других христианских государств. Планы темных сил «имели в виду развалить Россию в наикратчайший срок».

О. Платонов

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:19 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Князь Николай Давидович Жевахов
Из книги "Черная сотня"


В Рождественский сочельник 24 декабря 1874 года у коллежского советника, помещика Пирятинского уезда Полтавской губернии Давида Дмитриевича Жевахова родились два сына Владимир и Николай, которые оставили заметный след в отечественной истории ХХ столетия.
Жеваховы – древний княжеский род. Своим родоначальником они считали Картлоса – внука Иафета, первого владетеля Кавказа и родоначальника грузин. Его потомок Джавах I, царь Джавахетии, живший за несколько веков до Р.Х., и дал имя роду Джаваховых. В XVIII столетии князь Шио (Семен) Джавахов вышел из Грузии с собственным отрядом в свите царя Вахтанга. В 1738 году он принял русское подданство, получив княжеский надел в Кобелякском уезде Новороссийской (позднее Полтавской) губернии. Он-то и положил начало российской ветви древнего княжеского рода, который по-русски стал именоваться Жеваховы.
Один из сыновей князя Семена отставной майор Спиридон Семенович Жевахов был женат на племяннице Марии Даниловны Апостол, в замужестве Горленко, матери Иоакима Андреевича Горленко, в иночестве Иоасафа, Святителя Белгородского и всея России Чудотворца.
Второй раз род Жеваховых пересекся с родом Святителя Иоасафа позже. Дед Владимира и Николая Жеваховых князь Дмитрий Михайлович был женат на Любови Давидовне, урожденной Горленко, прадед которой был двоюродным братом Святителя. Это важно отметить, ибо Святитель Иоасаф сыграл огромную роль в жизни братьев Жеваховых. Николай Давидович собрал и опубликовал многотомные материалы для биографии Святителя, ставшие прологом к Его канонизации. Именно Святитель Иоасаф привел его к Царской Семье. Владимир Давидович в 1924 году был пострижен в монашество с именем Иоасафа.
Князь Давид Дмитриевич проживал в своем имении Линовица Пирятинского уезда Полтавской губернии и служил по выборам дворянства. Он был женат на Екатерине Константиновне, урожденной Вульферт. Кроме двух сыновей-первенцев у них было еще две дочери: Любовь Давидовна 1876 года рождения и Варвара Давидовна 1879 года рождения.
Детство Николая Давидовича Жевахова прошло в родовом имении Линовица и в Киеве, где у его матери был собственный дом на Сретенской улице. Образование он получил сначала во 2-й Киевской гимназии, затем в Коллегии Павла Галагана и, наконец, на юридическом факультете Императорского университета Св. Владимира в Киеве.
Еще будучи студентом, в 1897 г. молодой князь Жевахов получил свою первую награду – темно-бронзовую медаль за труды по первой всеобщей переписи населения. В 1898 г., окончив курс университета с дипломом второй степени, Николай Давидович поступил на государственную службу. Вначале своей карьеры он занимал различные мелкие чиновничьи должности в Киевской судебной палате и в канцелярии Киевского генерал-губернатора.
Однако уже в молодые годы стало ясно, что рутинная канцелярская работа – не его стезя. И в мае 1902 г. князь Жевахов занял хлопотную должность земского начальника в своих родных местах. В таком выборе службы, несомненно, проявилась свойственная интеллигенции того времени идеализация простого народа. Три года службы земским начальником не были потерянным временем. Дело не только в том, что Жевахов досконально узнал нужды деревни и мог о них вполне компетентно рассуждать. Главным итогом службы стал реализм во взгляде на мужика.
У князя Жевахова сформировалось трезвое представление о простом народе, которое было чуждо в равной степени как пренебрежению, так и идеализации. Сам Жевахов так описывает свои воззрения. С одной стороны, "медленно и постепенно, настойчиво и упорно превращался в моих глазах "народ-богоносец" в зверскую и жестокую массу". Однако, с другой стороны, хотя "там были звери, и их было большинство; но были и такие, каких нигде не было и нигде нельзя было найти, люди недосягаемой нравственной чистоты и величия духа".
В бытность земским начальником Николай Давидович впервые попробовал себя на поприще политического публициста. В 1904 г. на страницах консервативного журнала "Гражданин", издававшегося князем В.П. Мещерским, печатались его "Письма земского начальника". Характеризуя современную ему политическую практику в отношении крестьянства, он делает неутешительный вывод: "Мы сбились с дороги – это ясно".
В своей деятельности земский начальник Жевахов пытается найти ту правильную – русскую православную – дорогу развития. Главное внимание он уделяет задачам духовного просвещения и образования крестьянства. Он выступает инициатором и руководителем строительства сельских храмов, организует сбор пожертвований, сам лично немало жертвует своих личных денег на это богоугодное дело. Впоследствии в 1914 г. его деятельность на благо духовного просвещения народа была отмечена преподанием официального благословения Св. Синода с вручением грамоты.
Другой заботой Жевахова на посту земского начальника было народное образование. Причем, он прекрасно понимал, что образование, чтобы оно приносило пользу и человеку и обществу, должно быть пропитано православным духом. В одной из своих работ Жевахов писал: "Цель всякой школы… заключается не в том только, чтобы расширить умственный кругозор учащегося и дать ему полезные для жизни знания, но прежде всего в том, чтобы научить его пользоваться этими знаниями в интересах увеличения общей суммы Добра и Правды в жизни".
В конце апреля 1905 г. князь Н.Д. Жевахов был причислен для дальнейшей службы к Государственной канцелярии в отделение свода законов. Он перебрался в Петербург.
Летом следующего 1906 года, находясь в отпуске в Киеве, Жевахов познакомился с замечательным русским человеком Николаем Николаевичем Иваненко. Встреча с ним произвела на Николая Давидовича неизгладимое впечатление. Н.Н. Иваненко стал его учителем и наставником. В августе 1906 года, возвращаясь к месту службы в Петербург, Жевахов около месяца провел в Боровском Св. Пафнутия монастыре, наслаждаясь беседами с Николаем Николаевичем. В брошюре, посвященной памяти своего учителя, Жевахов написал: "Этот месяц был счастливейшим месяцем моей жизни… И всю свою последующую жизнь я жил буквально между небом и землею, между миром и монастырем (выделено мною – А.С.) и, как ни болезненна была моя личная душевная драма от неизбежного, благодаря такому положению, разлада с собою и с окружающим, все же ей я обязан равнодушием к земным благам и приманкам, и тем, что никогда не скучал о них".
"Между миром и монастырем", – действительно нельзя более точно определить жизненный путь князя Николая Давидовича Жевахова. Всю свою жизнь он предпринимал настойчивые попытки уйти в монастырь, но Господь, видать, судил ему оставаться в миру для особого служения. Однако каждая такая неудачная попытка ухода в монастырь давала свой плод – завершалась каким-либо компромиссом между миром и монастырем, который служил к вящей славе Божией.
Первую попытку уйти в монастырь Жевахов предпринимает тогда же в августе 1906 г., вознамерившись остаться в Боровском монастыре. Но родители воспротивилась желанию сына, и его отговорили. Вернувшись в Петербург, окунувшись в суету и тягостную канцелярщину Мариинского дворца (там размещалась Государственная канцелярия), он затосковал.
…И порвав все связи с Петербургом и службою, бросился на Валаам. Спустя годы, Николай Давидович так описывал свой побег: "Одна ужасная картина сменялась другою, еще более ужасною… Выборг, беседа с архиепископом Сергием Финляндским, его изумление и отзывы о "мужицком царстве", Сердоболь, замерзшее Ладожское озеро, прерванное сообщение с Валаамом, возвращение в Петербург и кошмарный ночлег в "Финляндской гостинице", бегство в Зосимову Пустынь, к старцам Герману и Алексею, отъезд в Киев, свидание с родителями, драмы, скорби, упреки и…обратное возвращение в Петербург, водворение у приютившей меня бабушки Аделаиды Андреевны Горленко…".
Именно бабушка познакомила Жевахова с протоиереем Александром Маляревским, давним почитателем Святителя Иоасафа. Так в конце 1906 г. Николай Давидович начал работу по собиранию материалов о Св. Иоасафе. Однако враг не дремал – и сразу же на Николая Давидовича обрушились тяжелые испытания. 12 января 1907 года сначала умер любимый начальник и покровитель статс-секретарь Государственного Совета Станислав Францевич Раселли, а на следующий день умер отец.
Но скорби не сломили Жевахова. После погребения отца он более года странствовал по России в поисках материалов для книги о Св. Иоасафе. Именно в это время он познакомился с архиепископом Курским и Обоянским Питиримом (Окновым), будущим митрополитом Петроградским и Ладожским, которому посвящено немало теплых воспоминаний на страницах его мемуаров. С владыкой Питиримом судьба сведет Жевахова еще не раз. И в Петербурге, где они рука об руку будут трудиться в Св. Синоде в зените мирского могущества, и на Кавказе, где пересекутся их пути – теперь пути всеми злословимых и поносимых изгнанников и скитальцев.
Плодом трудов князя Жевахова стали три тома "Материалов для биографии Святителя Иоасафа Горленко, епископа Белгородского и Обоянского", которые были изданы в Киеве в 1907-1911 гг. Любовно и скрупулезно Жевахов собрал сведения о предках Святителя, его деятельности в бытность настоятелем Лубенского Мгарского Спасо-Преображенского монастыря и Свято-Троицкой Лавры, предстоятелем Белгородской епархии. Жевахов опубликовал также сочинения Святителя, сведения о многочисленных чудесных исцелениях по его молитвам, предания об Иоасафе Белгородском. Естественным завершением трудов Николая Давидовича стало прославление Святителя Иоасафа. Канонизация состоялась 4 сентября 1911 года. Кстати, нетленные мощи Белгородского Чудотворца были чудесно обретены вновь в 1991 г. в Петербурге, когда Петербургскую кафедру занимал приснопамятный Митрополит Иоанн (Снычев).
По окончании работ над книгами о Белгородском Чудотворце Николай Давидович Жевахов 18 марта 1910 года удостоился аудиенции у Государя Императора. Прощаясь, Государь несколько раз сказал: "Так будем же встречаться". Затем неоднократно справлялся о Жевахове, но придворные недоброжелатели, боясь подпускать искренне верующего аристократа к Царю, говорили, что он в отъезде. Похожая история произошла, как известно, и с Сергеем Александровичем Нилусом. Когда он женился на фрейлине Императрицы Елене Александровне Озеровой и вознамерился принять сан, против него была развязана кампания в газетах, чтобы воспрепятствовать его возможному сближению с Царской Семьей.
С.А. Нилус сыграл заметную роль и в жизни Н.Д. Жевахова. По воспоминаниям Жевахова он познакомился с Нилусом в Киеве около 1900 года. Активно общаться они начали с осени 1905 г. в Петербурге. В 1913 г., посетив Нилуса в Валдайском монастыре и услышав от него сетования на необходимость поиска себе нового пристанища, Жевахов пригласил его жить в родовое имение Линовица. Часто навещал его там, и они подолгу беседовали. В Линовице С.А. Нилус готовил к изданию свою знаменитую книгу "Близ есть при дверех". После революции Нилус со своей женой и племянницей жены Натальей Юрьевной Концевич (урожд. Карцовой) по приглашению В.Д. Жевахова жил несколько лет в Линовице.
Смерть прежнего начальника и покровителя, а также частые отлучки из Петербурга, связанные со сбором материалов о Святителе Иоасафе, не способствовали продвижению по службе в Государственной Канцелярии. Жевахов был переведен на должность помощника Статс-секретаря Государственного Совета. Это был тупик карьеры – должность не сулила никакого продвижения по службе. Кроме того угнетал рутинный характер работы.
И опять затосковала душа, снова возникли мысли о монашестве. Новым компромиссом между миром и монастырем стало создание братства Святителя Иоасафа, Чудотворца Белгородского. Жевахов стал товарищем председателя братства. Благодаря деятельности в братстве Н.Д. Жевахов завязал знакомства с верующими представителями столичного общества. В частности, он познакомился с человеком редкой духовной чистоты, истинной подвижницей – княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, о которой в 1913 г. написал трогательные воспоминания.
Будучи искренне верующим человеком и убежденным монархистом, князь Жевахов не мог не принять участия в деятельности черной сотни. 4 мая 1909 года он был принят в действительные члены старейшей черносотенной организации, своего рода мозгового центра монархического движения "Русское Собрание".
… Чиновно-мундирная атмосфера столицы давила. Назревала новая попытка бегства от мира.
Но тут в 1910 году Николай Давидович совершил паломническое путешествие в итальянский город Бари, где покоятся мощи его небесного покровителя Святителя Мир Ликийских Николая Чудотворца. Он был прямо таки обескуражен противоречием между степенью почитания сего Угодника Божия в России и неорганизованностью паломнического дела. Жевахов опубликовал свои "Путевые заметки", где предложил соорудить православный храм имени Св. Николая и при нем странноприимный дом для русских паломников. Предвидя вопрос о средствах на строительство, он писал: "На это я могу ответить словами веры. Мы привыкли заниматься предвидениями, не будучи пророками, но не привыкли верить". В этих словах – весь Жевахов. Он обладал редкими уже и в то время качествами: смирением и упованием на волю Божию. Для него не были пустым звуком слова Спасителя: "Просите и дастся вам; ищите и обрящете" (Лк. 11, 9).
Кстати, в путевых заметках Жевахова есть замечательная мысль, которая всегда должна быть основанием всякой человеческой деятельности: богоугодное дело непременно окажется и практически выгодным. Он утверждал: "Такой храм сблизит нации теснее, чем самые блестящие дипломатические сношения, и, кроме того, окажет незаменимую услугу всем русским прибывающим в Бари на поклонение великому Угоднику Божию, Св. Николаю".
Предложение князя Н.Д. Жевахова не осталось незамеченным. В декабре 1910 года по поручению Императорского Палестинского Православного Общества он был командирован в Бари для приобретения земельного участка для постройки храма и странноприимного дома. А в мае 1911 г. был Высочайше утвержден Барградский комитет при Палестинском обществе для сбора пожертвований на строительство. Жевахов стал членом комитета, который возглавил князь А.А. Ширинский-Шихматов. Уже в мае 1913 г. Николай Давидович, командированный в Бари постановлением Барградского комитета, присутствовал при закладке храма и странноприимного дома. Тогда же он становится также председателем Строительной комиссии, а потому вынужден теперь часто посещать Бари.
В июне 1913 г. Жевахов был избран в пожизненные действительные члены Императорского Палестинского Православного общества с выдачей серебряного знака за оказанные Барградскому комитету услуги. Вскоре последовала другая – более для него значимая – награда. За организацию строительства храма и странноприимного дома 6 мая 1914 года князю Николаю Давидовичу Жевахову было пожаловано звание камер-юнкера Высочайшего Двора. Этим званием, как никакой другой наградой, он очень гордился.
Но ни одни только служебные обязанности и хлопоты по "Барградскому делу" занимали Николая Давидовича Жевахова. Стоит упомянуть, что он был одним из учредителей Православного Камчатского братства во имя Нерукотворного образа Всемилостивейшего Спаса, организатором которого был Камчатский миссионер, впоследствии один из выдающихся русских архиереев Нестор (Анисимов). В марте 1911 г. как член-учредитель братства Жевахов был награжден братским крестом II степени. Такой же награды были удостоены еще два князя Жеваховых: Владимир Давидович и их двоюродный брат – доктор Сергей Владимирович Жевахов.
…Летом 1914 года грянула мировая война. Начало военных действий застало Н.Д. Жевахова в Бари, где он находился по делам строительства Подворья Св. Николая. Первые годы мировой войны стали для России тяжелым испытанием: значительная часть территории была оккупирована, армия несла невосполнимые потери, кровь лилась рекой. Особенно тягостно восприняли начавшуюся войну люди (среди них был и князь Жевахов), которые прекрасно понимали, что она невыгодна ни России, ни Германии, что любой исход войны грозит великими потрясениями этим двум столпам мирового порядка.
4 сентября 1915 года по случаю годовщины прославления Святителя Иоасафа состоялось собрание братства Его имени. На это собрание неожиданно пришел некий полковник О., который поведал о явлении ему Белгородского Чудотворца. Святитель повелел для спасения России доставить на фронт Владимирский образ Царицы Небесной, которым Его благословила на иночество мать, и Песчанский образ Богородицы, обретенный Им в бытность Епископом Белгородским, и пронести Их по линии фронта. Тогда Господь смилуется над Россией по молитвам Матери Своей. Как потом выяснилось почти одновременно похожее явление было боголюбивому старику-крестьянину из деревни Пески.
Полковник О., как появился чудесным образом, так и исчез. Но это событие стало поворотным в судьбе Николая Давидовича Жевахова, ибо привело его к Государю, поставило в ряд первых слуг Царя-Мученика. Именно его послал в Царскую Ставку со Святынями Святитель Иоасаф.
Жевахов начинает свои воспоминания с описания явления Белгородского Чудотворца и своей поездки в Ставку. Эта поездка принесла Николаю Давидовичу не столько радости, сколько скорби и огорчения. Человек искренне верующий, он прекрасно понимал значение для судьбы России того, что происходит и в чем он, по Воле Божией, принимает участие. Но таких – понимающих – людей, как выяснилось, было немного. Совсем мало их оказалось в окружении Государя. Особенно неприятным открытием для Жевахова стало то, что в числе таких непонимающих и маловерующих людей был и протопресвитер армии и флота о. Георгий Шавельский.
Главный священник русской армии не только не встретил Святыни подобающим образом, но и заявил Жевахову, что ему "некогда заниматься пустяками". Пораженный посланец Святителя Иоасафа пришел к выводу, что "один этот человек погубит всю Россию". Жевахов вполне справедливо назвал о. Шавельского "маловерующим и ловким человеком".
Пренебрежительное отношение к Святыням произвело на Жевахова тягостное впечатление. Недвусмысленное повеление Святителя Иоасафа не было исполнено. Но даже несмотря на это Жевахов отмечал, что "во время пребывания святыни в ставке не было не только поражений на фронте, а, наоборот, были только победы".
После поездки Жевахова в Ставку начали активно циркулировать слухи о назначении его товарищем обер-прокурора Св. Синода. Эти слухи имели под собой основу. Государыня Императрица после личного знакомства с Н.Д. Жеваховым увидела в нем человека, обладающего необходимыми качествами для государственного чиновника, особенно в то непростое время: искренней верой, твердыми монархическими убеждениями и компетентностью в делах Церкви. Поэтому Царица начала предпринимать усилия для назначения Жевахова. Сделать это было не так просто.
Назначению Жевахова товарищем обер-прокурора препятствовали не только формальные обстоятельства: он был чиновником 5 класса, а должность товарища обер-прокурора соответствовала в "Табели о рангах" 3 классу, т.е. пришлось бы нарушить порядок чинопроизводства. Но это препятствие можно было преодолеть. Сложнее было преодолеть другое – вдруг возникшее – препятствие: как только стало известно о желании Государыни и Государя назначить Жевахова, против него была развязана кампания лжи и клеветы со стороны придворных кругов и либеральной прессы. Он тут же попал в число "распутинцев", "представителей темных сил". Недоброжелатели рассматривали его поездка в Ставку, как попытку "сделать карьеру на религии".
Слухи и сплетни вокруг своего имени весьма тяготили Жевахова. А возможность высокого назначения пугала нелегкой ношей ответственности. С новой силой возникли мысли о бегстве из мира. Как человек искренне верующий, Жевахов за разрешением своих сомнений поехал к старцам Оптиной Пустыни. Там он получил благословение от старца Анатолия (Потапова), который при этом сказал примечательные слова: "Судьба Царя – судьба России. Радоваться будет Царь, радоваться будет и Россия. Заплачет Царь, заплачет и Россия, а… не будет Царя, не будет и России.. Как человек с отрезанной головою уже не человек, а смердящий труп, так и Россия без Царя будет трупом смердящим. Иди же, иди смело, и да не смущают тебя помыслы об иночестве: у тебя еще много дела в миру. Твой монастырь внутри тебя; отнесешь его в обитель, когда Господь прикажет, когда не будет уже ничего, что станет удерживать тебя в миру".
Наконец, 15 сентября 1916 г. Государь Император дал в Царской Ставке указ Правительствующему Сенату: "Помощнику статс-секретаря Государственного Совета сверх штата, в звании камер-юнкера Двора Нашего статскому советнику князю Жевахову Всемилостивейше повелеваем быть исправляющим должность товарища обер-прокурора Св. Синода, с оставлением в придворном звании". Обер-прокурором по настоянию Государыни еще в августе стал Николай Павлович Раев. Жевахов и Раев оказались единомышленниками в воззрениях на церковно-государственные задачи, и Николай Давидович с энтузиазмом принялся за новое дело. 6 декабря 1916 года Жевахов был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени, к которому его представляли еще за три года до этого. 1 января 1917 года он был пожалован званием камергера Высочайшего Двора и произведен в чин действительного статского советника.
В конце января 1917 г. новый товарищ обер-прокурора Св. Синода отбыл в инспекционную поездку на Кавказ. Вернувшись в столицу 24 февраля, он застал первые признаки революционного брожения. В заседании Св. Синода 26 февраля Жевахов пытался инициировать обращение Синода к населению, которое бы грозило церковными карами всем участникам беспорядков. Однако не встретил поддержки со стороны архиереев, которые отвергли его предложение. Уже оскудела смыслом как государственная, так и церковная власть. В первые дни революции в действиях властей в полной мере проявились нераспорядительность и растерянность.
Объяснить это можно не только злым умыслом (хотя и он присутствовал в действиях некоторых чиновников), но и некоторой наивностью. Не был исключением тут и Жевахов, хотя он лучше других понимал смысл начавшихся событий. В своих воспоминаниях он рассказывает, что на предложение верного слуги незамедлительно скрыться, он ответил, что "народ, может быть, скоро образумится, и все пойдет опять по прежнему". Кстати, этот искренний рассказ о своей наивности придает убедительность жеваховским воспоминаниям, несмотря на попытки поставить под сомнение их достоверность.
1 марта 1917 года по приказу Керенского Жевахов был арестован и до 5 марта находился в заключении в так называемом министерском павильоне Государственной Думы, как товарищ министра "прежнего режима".
В первые месяцы правления Временного правительства, когда еще не минула эйфория от того, что "все стало можно", когда еще не были проедены ресурсы, накопленные Империей, можно было более-менее свободно перемещаться по стране. В это время Жевахов жил то в имении сестры под Петербургом, то у матери в Киеве, то в имении у брата в Полтавской губернии. Ему даже удалось исхлопотать себе пенсию от Временного правительства за свою 18-летнюю государственную службу. Чиновничий аппарат оставался ведь пока еще прежним, там было немало давних сослуживцев Жевахова.
Находясь вдали от столицы, Жевахов конечно не мог наблюдать агонию февралистского режима. Во второй половине лета он вновь приехал к сестре, поближе к столице. До 8 ноября 1917 г. Николай Давидович жил в имении у сестры. И только увидев наступление анархии, боясь подвергнуть сестру опасности, он выехал в Киев. Теперь поезда ходили редко, передвигаться по железной дороге стало небезопасно. Испытав немало унижений, миновав многие опасности, Жевахов добрался, наконец до Киева. И тут он узнал страшную весть – 30 октября умерла его мать. Он не успел даже на похороны.
Николай Давидович решил остаться в Киеве. На его глазах менялись власти: сначала "глупая Рада"; затем, взявшие Киев штурмом и залившие его кровью расстрелянных офицеров, большевистские отряды Муравьева; затем немцы и гетман Павло Скоропадский. После революции в Германии немцы ушли, а с ними вместе и гетман, который держался только на немецких штыках. В декабре в оставленный немцами Киев ворвались петлюровцы и учинили там террор. Тогда был расстрелян генерал-лейтенант граф Ф.А. Келлер (один из двух военачальников не поддержавших предложение генерала-адъютанта М.В. Алексеева об отречении Государя) со своим адъютантом. Петлюровцы арестовали ненавистных им русских архиереев: Митрополита Антония, его викария Епископа Никодима, а также Архиепископа Евлогия и вывезли их в Галицию.
Через месяц с небольшим петлюровцы бежали из Киева перед наступавшими частями большевиков. Настали страшные полгода чекистских злодеяний, перед которыми померк террор петлюровцев. В эти страшные месяцы Жевахов с братом скрывались в Скиту Пречистыя Богородицы. Их приютил игумен в благодарность за пожертвования Скиту со стороны брата Владимира….А Киев – матерь городов русских – в это время истекал кровью. С сатанинской злобой и ненавистью ко всему национально русскому обрушилась репрессивная машина ЧК на население города. От рук сатанистов в эти месяцы погибли кузен Жевахова, один из руководителей киевского Клуба русских националистов профессор П.Я. Армашевский, двоюродный брат Д.В. Жевахов и тысячи других представителей русского образованного слоя. Когда в середине августа в Киев вступила Добровольческая армия, даже видавшие виды офицеры были в ужасе.
Дом Жеваховых был разгромлен. Пережитое и увиденное после ухода большевиков, видимо, стало страшной травмой для Николая Давидовича. Он не верил в прочность деникинской власти, и, как вскоре выяснилось, вполне обоснованно. Поэтому решил уехать на юг. Пока еще он питал некие иллюзии: "ехать в Крым, или на Кавказ и туда выписать сестру". Его брат, Владимир Давидович, то ли не разделял эти иллюзии, то ли намеревался сделать то же самое, но позже. Как бы там ни было, на тот момент планы брата оказались другими. Николай Давидович простился с братом – как оказалось навсегда, – и в середине сентября уехал в Харьков.
Затем, спасаясь от наступавших большевиков, он бежал в Ростов. Очень скоро выяснилось, что найти себе применение на службе у деникинских властей Жевахову не удастся. Чиновники "старого режима" были не в чести у вождей Белой армии. По гражданской части у Деникина служили в основном кадеты. Во время передвижений по югу России Жевахова несколько раз ограбили. Он оказался без средств к существованию, без крова и даже почти без одежды. Николай Давидович был в отчаянии… И тут – милость Божия – его пригласил к себе Митрополит Питирим, которого Жевахов считал давно умершим, и по которому в Киеве даже служились панихиды. Владыка Питирим занимал скромную должность настоятеля Второ-Афонского монастыря под Пятигорском. Вторую половину ноября и декабрь 1919 г. Жевахов провел на крохотном Подворье Второ-Афонского монастыря в Пятигорске, где жил Митрополит Питирим.
Предвидя скорую агонию деникинского дела, в последний день декабря 1919 г. Жевахов вместе с Митрополитом Питиримом уехали в Екатеринодар. Они намеревались отправиться на Афон. Однако неожиданно для Жевахова владыка отказался от этого замысла и решил остаться в Екатеринодаре. Видимо он предвидел свою скорую кончину (в середине февраля Митрополит Питирим отошел ко Господу). Жевахов в середине января приехал в Новороссийск, где оформил необходимые документы для отъезда за границу.
На рейде Новороссийска стоял в это время старенький грузовой пароход "Иртыш", на котором отправлялась в Сербию группа архиереев (Архиепископ Волынский Евлогий, Епископ Челябинский Гавриил, Епископ Сумской Митрофан, Епископ Минский Георгий и Епископ Белгородский Аполлинарий). К ним и присоединился бывший товарищ обер-прокурора Святейшего Синода. 16 января пароход взял курс на Константинополь.
Путешествие было не из легких. Один из его участников так описывает свои злоключения: "Плавание на "Иртыше" было долгим и мучительным. Битком набитый пассажирами трюм. Лежат вповалку мужчины, дамы, дети… Поднимешься на палубу, – та же картина". К трудностям бытовым добавились нравственные издевательства. Пароход продержали сначала на рейде Константинополя, а затем Салоник, не разрешая сход на берег. Наконец был подан поезд, который доставил их в дружественную Сербию, где был оказан достойный прием. Архиереи вскоре разъехались по монастырям и сербским приходам.
Так началась эмигрантская жизнь князя Николая Давидовича Жевахова. Он оказался без каких-либо средств к существованию. Имея репутацию "распутинца" и "реакционера", Николай Давидович не мог рассчитывать на помощь не только либеральных, но и консервативных кругов эмиграции, в том числе большинства оказавшихся за границей архиереев. Сведения об эмигрантском периоде жизни Н.Д.Жевахова скудны и отрывочны. Приходится буквально по крупицам собирать информацию.
В своих воспоминаниях Жевахов пишет, что с 9 февраля 1919 г. по сентябрь 1920 он жил в Сербии. На первых порах его приютил у себя граф В.А. Бобринской. Это и некоторые другие сведения о Жевахове сообщает в своих воспоминаниях Митрополит Евлогий. Здесь в Сербии Николай Давидович выступил одним из инициаторов создания русско-сербского общества. Оно было открыто 20 июля 1920 года, и Жевахов был избран председателем общества. В своей речи при торжественном открытии общества он попытался обозначить новые задачи для объединения славянства. В условиях, когда иудейство и масонство ведут открытую войну на уничтожение против христианства, "всякая попытка к единению славян приобретает исключительное значение", считал Жевахов. Он выражал надежду, что "славянская идея объединит вокруг себя всех христиан для совместной борьбы с врагами Христа". Увы, надежды на славян, как и ранее, не оправдались.
Вскоре Николаю Давидовичу удалось связаться с бежавшим от большевиков председателем Императорского Православного Палестинского Общества князем А.А. Ширинским-Шихматовым. С ним Жевахов был знаком еще со времен "Барградского дела". Помимо личного знакомства оба князя, судя по всему, были единомышленниками. По крайней мере после смерти А.А. Ширинского-Шихматова Жевахов написал о нем очень теплые воспоминания. В итоге в 1920 г. князь Жевахов был назначен заведовать Подворьем Св. Николая, которое являлось собственностью Палестинского общества.
Нельзя сказать, что должность заведующего Подворьем была легкой. Сам Жевахов свидетельствует: "Условия моей жизни и службы в Бари были кошмарны". Все время приходилось изыскивать средства к существованию для Подворья. Порою ситуация для православного населения Бари была просто катастрофической. Так в письме княгине М.П. Демидовой от 10 (23) августа 1932 г. Жевахов сообщает: "Положение Подворья отчаянное. С Рождества Христова прошлого года в Подворьи нет священника, которого нечем содержать и не совершается богослужение. Эту Пасху все православное население оставалось без церковных служб".
Вдобавок к материальным трудностям и на Подворье проникла смута. Насельники не хотели признавать ничьей власти, враждовали между собою. Но это было еще полбеды. Тяжкие испытания начались для Николая Давидовича после перехода на службу к большевикам вице-консула в Бари Алексеева, которому удалось соблазнить и псаломщика Каменского. Этот последний захватил архив и документы Строительной комиссии, после чего объявил себя управляющим подворьем. Начался многолетний тяжкий судебный процесс. Свои злоключения в эмиграции Жевахов описал в третьем и четвертом томах воспоминаний, которые так и не были изданы из-за отсутствия средств.
Круг тех людей, с которыми встречался, общался, переписывался в эмиграции Николай Давидович Жевахов был невелик. Но нередко это были весьма примечательные личности. Один из них – известный авиаконструктор и промышленник И.И. Сикорский. Жевахов был, видимо, воспреемником одного из его сыновей. В РНБ в Петербурге хранится книга Жевахова о С.А. Нилусе из личной библиотеки Сикорского с дарственной надписью: "Дорогому Игорю Ивановичу Сикорскому от кума. Ник. Жевахов. Рим, 9/22 мая 1937".
Своим знакомством с Жеваховым И.И. Сикорский, видимо, обязан своему отцу, известному ученому и педагогу, убежденному националисту и монархисту И.А. Сикорскому. Профессор Киевского университета Св. Владимира Иван Алексеевич Сикорский принимал непосредственное участие, как эксперт, в "деле Бейлиса", за которым следила вся страна. Он, как известно, дал положительное заключение о ритуальном характере убийства Андрюши Ющинского. Таким образом, помимо того, что Жевахов был питомцем университета, в котором преподавал Сикорский-старший, их сближало общее отношение к процессу по "делу Бейлиса".
В январе 1921 года Жевахов совершил поездку в Германию, где зарождалось тогда националистическое движение. В январе 1922 г. по настоянию его берлинских друзей он побывал в Мюнхене, где встречался и общался с одним из идеологов немецкого национализма Максом Эрвином Шейбнер-Рихтером. Шейбнер-Рихтер представил Жевахова фельдмаршалу Эриху Людендорфу, который был одним из лидеров правого движения. В Германии Жевахов познакомился и с другими лидерами немецких правых: графом Эрнестом Ревентловым и с первым переводчиком "Протоколов Сионских мудрецов" на немецкий язык, издателем консервативного журнала "Ауф форпостен" Людвигом Мюллер фон Гаузен.
Николай Давидович и раньше симпатизировал немцам, слыл большим германофилом. Теперь же, увидев подъем национального движения в Германии, он был просто восхищен. Немцы также проявили немалый интерес к Жевахову. Он сам вспоминал: "Мой приезд в Берлин, в этот момент, не мог пройти незамеченным для немцев, и я, как лично знавший Нилуса и ведший с ним переписку, неожиданно очутился в самом центре этого бурного, здорового национального движения, смягчавшего у меня горечь сознания той печальной роли, какую сыграла Германия в отношении России, в роковую для обеих стран войну".
Здесь мы подходим к очень серьезной и, к сожалению, до сих пор правдиво почти не освещенной проблеме: роли Жевахова и других русских эмигрантов-монархистов в формировании фашистского движения в Европе. Сам Жевахов отмечал, что русские "оказали, несомненно, крупную услугу немцам в деле пробуждения их национального правосознания, и неудивительно, что на этой почве между ними возникли тесное единение и дружная совместная работа. Заслуга же немцев заключалась в том, что они отнеслись к русским не как к "беженцам", требовавшим материальной помощи, а как к подлинным культуртрегерам, и воспринимали их рассказы о зверствах большевизма и завоеваниях еврейства в России, как угрозу их собственному бытию, как великую мировую опасность, грозившую всему христианству, цивилизации и культуре".
Фашистское движение в Европе, несомненно, было не только консервативно-националистической реакцией на европейский либерализм, но и ответом на события в России. Немцы, стремясь ослабить Россию и вывести ее из войны, приложили руку к тому, чтобы вызвать русский бунт, а получили…еврейскую революцию. И теперь они внимательно изучали то, что произошло в России, стремились завязать контакты с русскими правыми кругами. Очень важно выяснить роль русских в формировании фашизма. Речь идет не только о Жевахове, но и о Федоре Винберге, Петре Шабельском-Борк, Николае Маркове и других видных представителях русской монархической эмиграции. И не только в Германии, но и в Италии.
О последних годах жизни князя Н.Д. Жевахова нам, к сожалению, почти ничего не известно.
Очень точно и правильно сказал о князе Николае Жевахове Федор Винберг: "Если б у Царя было побольше таких верных и достойных слуг, никакая революция не удалась бы в России…".

Анатолий Дмитриевич Степанов

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:26 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Так Господа нашел две интересных статьи.

князь Н. Д. Жевахов. Работа чека в России

Image

В России каждый город имел несколько отделений, задача которых состояла, как я уже говорил, в уничтожении образованного класса; в деревнях и селах эта задача сводилась к истреблению духовенства, помещиков и наиболее зажиточных крестьян, аза границей, как мы видели, к шпионажу и подготовке коммунистических выступлений, устройству забастовок, подготовке выборов и к подкупу прессы, на что расходовались сотни миллионов золота, награбленного большевиками в России.

«1-ю категорию» обреченных чрезвычайками на уничтожение составляли: 1) лица, занимавшие в добольшевической России хотя бы сколько-нибудь заметное служебное положение – чиновники и военные, независимо от возраста, и их вдовы; 2) семьи офицеров-добровольцев (были случаи расстрела 5-летних детей, а в Киеве разъяренные большевики гонялись даже за младенцам и, прокалывая их насквозь штыками своих ружей); 3) священнослужители; 4) рабочие и крестьяне с заводов и деревень, подозреваемых в несочувствии советской власти; 5) все лица, без различия пола и возраста, имущество коих, движимое или недвижимое, оценивалось свыше 10.000 рублей.

По размерам и объему своей деятельности Московская Чрезвычайная Комиссия была не только министерством, но как бы государством в государстве. Она охватывала собой буквально всю Россию и щупальцы ее проникали в самые отдаленные уголки необъятной территории русского государства. Комиссия имела целую армию служащих, военные отряды, жандармские бригады, огромное количество батальонов пограничной стражи, стрелковых дивизий и бригад башкирской кавалерии, китайских войск и прочее и прочее, не говоря уже о специальных, привилегированных агентах, с многочисленным штатом служащих, задача которых заключалась в шпионаже и доносах.

Во главе этого ужасного учреждения к описываемому мною времени стоял человек-зверь поляк Феликс Дзержинский, имевший нескольких помощников, и между ними Белобородова, с гордостью именовавшего себя убийцей Царя. Во главе провинциальных отделений находились подобные же звери, люди отмеченные печатью сатанинской злобы, несомненно одержимые диаволом (увы, теперь этому не верят, а между тем, как много таких одержимых в наше время, но мы духовно слепы и их не замечаем!), а низший служебный персонал, как в центре, так и в провинции, состоял, главным образом, из жидов и подонков всякого рода национальностей – китайцев, венгров, латышей и эстонцев, армян, поляков, освобожденных каторжников, выпущенных из тюрем уголовных преступников, злодеев, убийц и разбойников. Это были непосредственные выполнители директив, палачи, упивавшиеся кровью своих жертв и получавшие плату по сдельно, за каждого казненного. В их интересах было казнить возможно большее количество людей, чтобы побольше заработать. Между ними видную роль играли и женщины, почти исключительно жидовки, и особенно молодые девицы, которые поражали своим цинизмом и выносливостью даже закоренелых убийц, не только русских, но даже китайцев. «Заработок» был велик: все были миллионерами.

Не подлежит ни малейшему сомнению, что между этими людьми не было ни одного физически и психически нормального человека: все они были дегенератами, с явно выраженными признаками вырождения, и должны были бы находиться в домах для умалишенных, а не гулять на свободе, все отличались неистовой развращенностью и садизмом, находились в повышенно нервном состоянии и успокаивались только при виде крови… Некоторые из них запускали даже руку в дымящуюся и горячую кровь и облизывали свои пальцы, причем глаза их горели от чрезвычайного возбуждения. И в руках этих людей находилась Россия! И руки этих людей пожимала «культурная» Европа! О стыд и позор!

Как ужасный вампир раскинула чрезвычайка свои сети на пространстве всей России и приступила к уничтожению христианского населения, начиная с богатых и знатных, выдающихся представителей культурного класса и кончая неграмотным крестьянином, которому вменялась в преступление только принадлежность к христианству.

В течение короткого промежутка времени были убиты едва ли не все представители науки, ученые, профессора, инженеры, доктора, писатели, художники, не говоря уже о сотнях тысяч всякого рода государственных чиновников, которые были уничтожены в первую очередь7. Такое массовое избиение и оказалось возможным только потому, что никто не предполагал самой возможности его, все оставались на местах и не предпринимали никаких мер к спасению, не допуская, конечно, и мысли о том, что задача новой власти сводится к истреблению христиан.


С каждым днем своего владычества жиды наглели все больше. Сначала производились массовые обыски якобы скрытого жителями оружия, затем аресты и заключение в тюрьму и смертная казнь в подвалах чрезвычаек. Террор был так велик, что ни о каком сопротивлении не могло быть и речи, никакого общения населения не допускалось, никакие совещания о способах самозащиты были невозможны, никакое бегство из городов, сел и деревень, оцепленных красноармейцами, было немыслимо. Под угрозой смертной казни было запрещено выходить даже на улицу, но, если бы такого запрещения и не было, то никто бы не отважился выйти из дома из опасения быть убитым, ибо перестрелка на улицах стала обычным явлением.

Людей хватали на улицах, врывались в дома днем и ночью, стаскивая обезумевших от страха с постели, и волокли в подвалы чрезвычаек стариков и старух, жен и матерей, юношей и детей, связывая им руки, оглушая их ударами, с тем чтобы расстрелять их, а трупы бросить в ямы, где они делались добычей голодных собак.

Вполне очевидно, что отсутствие сопротивления, покорность и запуганность населения еще более разжигала страсти палачей, и они скоро перестали обставлять убийства людей всякого рода инсценировками, а начали расстреливать на улицах каждого проходящего.

И для несчастных людей такая смерть была не только самым лучшим, но и самым желанным исходом. Внезапно сраженные пулей, они умирали мгновенно, не изведав ни предсмертного страха, ни предварительных пыток и мучений в чрезвычайках, ни унизительных издевательств, сопровождающих каждый арест и заключение в тюрьму.

В чем же заключались эти пытки, мучения и издевательства? Нужно иметь крепкие нервы, чтобы только вдуматься в ужас этих переживаний и хотя бы на очень отдаленном расстоянии представить их в своем воображении.

На первых порах, как я уже сказал, практиковались обыски якобы скрытого оружия, и в каждый дом, на каждой улице, безпрерывно днем и ночью, являлись вооруженные до зубов солдаты в сопровождении агентов чрезвычайки и открыто грабили все, что им попадалось под руку. Никаких обысков они не производили, а имея списки намеченных жертв, уводили их с собой в чрезвычайку, предварительно ограбив как сами жертвы, так и их родных и близких. Всякого рода возражения были безполезны и приставленное ко лбу дуло револьвера было ответом на попытку отстоять хотя бы самые необходимые вещи. Грабили все, что могли унести с собой. И запуганные обыватели были счастливы, если такие визиты злодеев и разбойников оканчивались только грабежом.

Позднее они сопровождались неслыханными глумлениями и издевательствами и превращались в дикие оргии. Под предлогом обысков эти банды разбойников являлись в лучшие дома города, приносили с собой вино и устраивали вечеринки, барабаня по роялю и насильно заставляя хозяев танцевать… Кто отказывался, того убивали на месте. Особенно тешились негодяи, когда им удавалось заставлять танцевать престарелых и дряхлых или священников и монахов. И нередки были случаи, когда приносимое разбойниками шампанское смешивалось с кровью застреленных ими жертв, валявшихся тут же па полу, где они продолжали танцевать, справляя свои сатанинские тризны. Кажется дальше уже идти некуда, а между тем изверги допускали еще большие зверства: на глазах родителей они не только насиловали дочерей, но даже растлевали малолетних детей, заражая их неизлечимыми болезнями.

Вот почему, когда такие посещения ограничивались только грабежом или арестом, то обыватели считали себя счастливыми. Поймав свою жертву, жиды уводили ее в чрезвычайку. Чрезвычайки занимали обыкновенно самые лучшие дома города и помещались в наиболее роскошных квартирах, состоящих из целого ряда комнат. Здесь заседали бесчисленные «следователи». Приведя свою жертву в приемную, жиды сдавали ее следователю и тут начинался допрос. После обычных вопросов о личности, занятии и местожительстве, начинался допрос о характере политических убеждений, о принадлежности к партии, об отношении к советской власти, к проводимой ею программе и прочее и прочее, затем, под угрозой расстрела, требовались адреса близких, родных и знакомых жертвы и предлагался целый ряд других вопросов, совершенно безсмысленных, рассчитанных на то, что допрашиваемый собьется, запутается в своих показаниях и тем создаст почву для предъявления конкретных обвинений… Таких вопросов предлагалось сотни, и несчастная жертва была обязана отвечать на каждый из них, причем ответы тщательно записывались, после чего допрашиваемый передавался другому следователю.

Этот последний начинал допрос сначала и предлагал буквально те же вопросы, только в другом порядке, после чего передавал свою жертву третьему следователю, затем четвертому и т.д. до тех пор, пока доведенный до полного изнеможения обвиняемый соглашался на какие угодно ответы, приписывал себе несуществующие преступления и отдавал себя в полное распоряжение палачей. Многие не выдерживали пытки и теряли рассудок. Их причисляли к счастливцам, ибо впереди были еще более страшные испытания, еще более зверские истязания.

Никакое воображение не способно представить себе картину этих истязаний. Людей раздевали догола, связывали кисти рук веревкой и подвешивали к перекладинам с таким расчетом, чтобы ноги едва касались земли, а затем медлен но и постепенно расстреливали из пулеметов, ружей или револьверов. Пулеметчик раздроблял сначала ноги, для того чтобы они не могли поддерживать туловища, затем наводил прицел на руки и в таком виде оставлял висеть свою жертву, истекающую кровью… Насладившись мучением страдальцев, он принимался снова расстреливать ее в разных местах до тех пор, пока живой человек превращался в безформенную кровавую массу, и только после этого добивал ее выстрелом в лоб. Тут же сидели и любовались казнями приглашенные «гости», которые пили вино, курили и играли на пианино или балалайках.

Ужаснее всего было то, что несчастных не добивали насмерть, а сваливали в фургоны и бросали в яму, где многих заживо погребали. Ямы, наспех вырытые, были неглубоки, и оттуда не только доносились стоны изувеченных, но были случаи, когда страдальцы, с помощью прохожих, выползали из этих ям, лишившись рассудка.

Часто практиковалось сдирание кожи с живых людей, для чего их бросали в кипяток, делали надрезы на шее и вокруг кисти рук и щипцами стаскивали кожу, а затем выбрасывали на мороз… Этот способ практиковался в харьковской чрезвычайке, во главе которой стояли «товарищ Эдуард» и каторжник Саенко. По изгнании большевиков из Харькова Добровольческая армия обнаружила в подвалах чрезвычайки много «перчаток». Так называлась содранная с рук вместе с ногтями кожа. Раскопки ям, куда бросались трупы убитых, обнаружили следы какой-то чудовищной операции над половыми органами, сущность которой не могли определить даже лучшие харьковские хирурги. Они высказывали предположение, что это одна из применяемых в Китае пыток, по своей болезненности превышающая все доступное человеческому воображению. На трупах бывших офицеров, кроме того, были вырезаны ножом, или выжжены огнем погоны на плечах, на лбу – советская звезда, а на груди – орденские знаки, были отрезанные носы, губы и уши… На женских трупах – отрезанные груди и сосцы и прочее. Масса раздробленных и скальпированных черепов, содранные ногти, с продетыми иод ними иглами и гвоздями, выколотые глаза, отрезанные пятки и прочее и прочее. Много людей было затоплено в подвалах чрезвычаек, куда загоняли несчастных и затем открывали водопроводные краны.

В Петербурге – во главе чрезвычайки стоял латыш Петерс, переведенный затем в Москву. По вступлении своем в должность «начальника внутренней обороны», он немедленно же расстрелял свыше 1000 человек, а трупы приказал бросить в Неву, куда сбрасывались и тела расстрелянных им в Петропавловской крепости офицеров. К концу 1917 года в Петербурге оставалось еще несколько десятков тысяч офицеров, уцелевших от войны, и большая половина их была расстреляна Петерсом, а затем жидом Урицким. Даже по советским данным, явно ложным, Урицким было расстреляно свыше 5000 офицеров.

Переведенный в Москву чекист Петерс, в числе прочих помощников имевший латышку Краузе, залил кровью буквально весь город. Нет возможности передать все, что известно об этой женщине-звере и ее садизме. Рассказывали, что она наводила ужас одним своим видом, что приводила в трепет своим неестественным возбуждением… Она издевалась над своими жертвами, измышляла самые тонкие виды мучений преимущественно в области половой сферы и прекращала их только после полного изнеможения и наступления половой реакции. Объектом ее мучений были, главным образом, юноши и никакое перо не в состоянии передать, что эта сатанистка производила с своими жертвами, какие операции проделывала над ними… Достаточно сказать, что такие операции длились часами и она прекращала их только после того, как корчившиеся в страданиях молодые люди превращались в окровавленные трупы с застывшими от ужаса глазами… Ее достойным сотрудником был не менее извращенный садист Орлов, специальностью которого было расстреливать мальчиков, которых он вытаскивал из домов или ловил на улицах. Этих последних им расстреляно в Москве несколько тысяч. Другой чекист Мага объезжал тюрьмы и расстреливал заключенных, третий посещал с этой целью больницы… Если мои сведения кажутся неправдоподобными, а это может случиться, до того они невероятны и с точки зрения нормальных людей недопустимы, то я прошу проверить их, ознакомившись хотя бы только с иностранной прессой за годы, начиная с 1918, и просмотреть газеты «Victoire», «Times», «Le Travail», «Journal des Geneve», «Journal des Debats» и другие.

Все эти сведения заимствованы или из рассказов чудом вырвавшихся из России иностранцев, или же из официальных сообщений советской власти, какая считает себя настолько прочной, что не находит даже нужным скрывать о своих злодейских замыслах в отношении русского народа, обреченного ею на истребление. В изданной Троцким (Лейбой Бронштейном) брошюре «Октябрьская революция» он даже хвастается этой силой, этим несокрушимым могуществом советской власти.

«Мы так сильны, – говорит он, – что если мы заявим завтра в декрете требование, чтобы все мужское население Петрограда явилось в такой-то день и час на Марсово поле, чтобы каждый получил 25 ударов розог, то 75% тотчас бы явилось и стало бы в хвост и только 25% более предусмотрительных подумали запастись медицинским свидетельством, освобождающим их от телесного наказания…»

В Киеве чрезвычайка находилась во власти латыша Лациса. Его помощниками были изверги Авдохин, жидовки «товарищ Вера», Роза Шварц и другие девицы. Здесь было полсотни чрезвычаек, но наиболее страшными были три, из коих одна помещалась на Екатерининской ул., №16, другая на Институтской ул., № 40 и третья на Садовой ул., № 5. Каждая из них имела свой собственный штат служащих, точнее палачей, но между ними наибольшей жестокостью отличались упомянутые две жидовки. В одном из подвалов чрезвычайки, точно не помню какой, было устроено подобие "театра, где были расставлены кресла для любителей кровавых зрелищ, а на подмостках, т.е. на эстраде, какая должна была изображать собой сцену, производились казни.

После каждого удачного выстрела раздавались крики «браво», «бис» и палачам подносились бокалы шампанского. Роза Шварц лично убила несколько сот людей, предварительно втиснутых в ящик, на верхней площадке которого было проделано отверстие для головы. По стрельба в цель являлась для этих девиц только шуточной забавой и не возбуждала уже их притупившихся нервов. Они требовали более острых ощущений, и с этой целью Роза и «товарищ Вера» выкалывали иглами глаза, или выжигали их папиросой, или же забивали под ногти тонкие гвозди.

В Киеве шепотом передавали любимый приказ Розы Шварц, так часто раздававшийся в кровавых застенках чрезвычаек, когда ничем уже нельзя было заглушить душераздирающих криков истязуемых: «Залей ему глотку горячим оловом, чтобы не визжал, как поросенок»… И этот приказ выполнялся с буквальной точностью. Особенную ярость вызывали у Розы и Веры те из попавших в чрезвычайку, у кого они находили нательный крест. После невероятных глумлений над религией они срывали эти кресты и выжигали огнем изображение креста на груди или на лбу своих жертв. С приходом Добровольческой армии и изгнанием большевиков из Киева, Роза Шварц была арестована в тот момент, когда подносила букет одному из офицеров, ехавших верхом во главе своего отряда, вступавшего в город. Офицер узнал в ней свою мучительницу и арестовал ее, Таких случаев провокации было много, и доведенный до совершенства шпионаж чрезвычайно затруднял борьбу с большевиками. Практиковались в киевских чрезвычайках и другие способы истязаний.

Так, например, несчастных втискивали в узкие деревянные ящики и забивали их гвоздями, катая ящики по полу… Пользовались палачи и Днепром, куда сотнями загонялись в воду связанные друг с другом люди и их или топ или, или пачками расстреливали из пулеметов.

Когда фантазия в измышлении способов казни истощилась, тогда несчастных страдальцев бросали на пол и ударами тяжелого молота разбивали им голову пополам с такой силой, что мозг вываливался на пол. Это практиковалось в киевской чрезвычайке, помещавшейся на Садовой, 5, где солдаты Добровольческой армии обнаружили сарай, асфальтовый пол которого был буквально завален человеческими мозгами, Неудивительно, что за шесть месяцев владычества большевиков в Киеве погибло, по слухам, до 100.000 человек и между ними лучшие люди города, гордость и краса Киева.

Приказ Лациса: «Не ищите никаких доказательств какой-либо оппозиции Советам в словах или поступках обвиняемого. Первый вопрос, который нужно выяснить, это к какому классу и профессии принадлежал подсудимый и какое у него образование». Этот приказ его сотрудники-чекисты выполнили буквально. «По откровенно и цинично горделивым признаниям того же Лациса, в 1918 году и в течение первых семи месяцев 1919 года было подавлено 344 восстания и при этом убито 3057 человек, и за тот же период было казнено, только по приговорам и постановлениям В.Ч.К. – 8389 человек Петроградская чрезвычайка за это же время «упразднила» 1206 человек, киевская – 825, специально московская – 234 человека. В Москве за девять месяцев 1920 года было расстреляно по приговорам чрезвычайки – 131 человек. За месяц от 23 июля по 21 августа этого года московский революционный трибунал приговорил к смертной казни –1182 («Общее Дело», 7 ноября 1920 г., № 115). Разумеется, сведения эти, как исходящие от Лациса, неточны.

В Одессе свирепствовали знаменитые палачи Дейч и Вихман, оба жиды, с целым штатом прислужников, среди которых, кроме жидов, были китайцы и один негр, специальностью которого было вытягивать жилы у людей, глядя им в лицо и улыбаясь своими белыми зубами. Здесь же прославилась и Вера Гребенщикова, ставшая известной под именем «Доры». Она лично застрелила 700 человек. Каждому жителю Одессы было известно изречение Дейча и Вихмана, что они не имеют аппетита к обеду, прежде чем не перестреляют сотню «гоев». По газетным сведениям, ими расстреляно свыше 800 человек, из коих 400 офицеров, но в действительности эту цифру нужно увеличить по меньшей мере в десять раз. Тотчас после оставления Одессы «союзниками», большевики, ворвавшись в город и не успев еще сорганизовать чрезвычайку, использовали для своих целей линейных корабль «Синоп» и крейсер «Алмаз», куда и уводили свои жертвы. За людьми началась буквально охота, пойманных не убивали на месте только для того, чтобы сперва их помучить. Хватали и днем и ночью, и молодых и старых, и женщин и детей, хватали всех без разбора, ибо от количества пойманных зависело количество награбленных вещей и высота заработка. Приводимых на борт «Синопа» и «Алмаза» прикрепляли железными цепями к толстым доскам и медленно постепенно продвигали, ногами вперед, в корабельную печь, где несчастные жарились заживо. Затем их извлекали оттуда, опускали на веревках в море и снова бросали в печь, вдыхая в себя запах горелого мяса… Кто мог бы подумать, что человек способен дойти до такой жестокости, не имевшей еще примера в истории?! И такой ужасной смертью умирали лучшие люди России, офицеры, ее доблестные защитники, и между ними герой Порт-Артура генерал Смирнов! Других четвертовали, привязывая к колесам машинного отделения, разрывавших их на куски, третьих бросали в паровой котел, откуда вынимали, бережно выносили на палубу, якобы для того, чтобы облегчить их страдания, а в действительности для того, чтобы приток свежего воздуха усилил их страдания, и затем снова бросали в котел, с тем, чтобы сваренную безформенную массу выбросить в море.

О том, каким истязаниям подвергались несчастные в чрезвычайках Одессы можно было судить по орудиям пыток, среди которых были не только гири, молоты и ломы, коими разбивались головы, но и пинцеты, с помощью которых вытягивались жилы, и так называемые «каменные мешки», с небольшим отверстием сверху, куда страдальцев втискивали, ломая кости, и где в скорченном виде они обрекались специально на безсонницу. Нарочито приставленная стража должна была следить за несчастным, не позволяя ему заснуть. Его кормили гнилыми сельдями и мучили жаждой. Здесь главными помощницами Дейча и Вихмана были «Дора», убившая, как я уже упоминал, 700 человек, и 17-летняя проститутка «Саша», расстрелявшая свыше 200 человек. Обе они подвергали свои жертвы неслыханным мучениям и буквально купались в их крови. Обе были садистками и по цинизму превосходили даже латышку Краузе, являясь подлинными исчадиями ада.

В Вологде свирепствовали палачи Кедров Щедербаум и латыш Эйдук, о жестокости которых создались целые легенды. Они перестреляли несметное количество людей и вырезали поголовно всю местную интеллигенцию.

В Воронеже чрезвычайка практиковала чисто ритуальные способы казни. Людей бросали в бочки с вбитыми кругом гвоздями и скатывали бочки с горы. Этим способом добывания христианской крови посредством «уколов» жиды, как известно по процессу Бейлиса в Киеве, пользовались тогда, когда не имели возможности спокойно проделать операцию ритуального убийства христианcких детей, требующую специальных инструментов. Здесь же, как и в прочих городах, выкалывались глаза, вырезывались на лбу или на груди советские звезды, бросали живых людей в кипяток, ломали суставы, сдирали кожу, заливали в горло раскаленное олово и прочее и прочее.

В Николаеве чекист Богбендер (жид), имевший своими помощниками двух китайцев и одного каторжника-матроса, замуровывал живых людей в каменных стенах.

В Пскове, по газетным сведениям, все пленные офицеры, в числе около 200 человек, были отданы на растерзание китайцам, которые распилили их пилами на куски.

В Полтаве неистовствовал чекист Гришка, практиковавший неслыханный по зверству способ мучений. Он предал лютой казни восемнадцать монахов, приказав посадить их на заостренный кол, вбитый в землю. Этим же способом пользовались и чекисты Ямбурга, где на кол были посажены все захваченные на Нарвском фронте пленные офицеры и солдаты. Никакое перо не способно описать мучения страдальцев, которые умирали не сразу, а спустя несколько часов, извиваясь от нестерпимой боли. Некоторые мучились даже более суток. Трупы этих великомучеников являли собой потрясающее зрелище: почти у всех глаза вышли из орбит…

В Благовещенске у всех жертв чрезвычайки были вонзенные под ногти пальцев на руках и на ногах грамофонные иголки.

В Омске пытали даже беременных женщин, вырезывали животы и вытаскивали кишки.

В Казани, на Урале и Екатеринбурге несчастных распинали на крестах, сжигали на кострах или же бросали в раскаленные печи. По газетным сведениям, в одном Екатеринбурге погибло свыше 2000 человек.

В Симферополе чекист Ашикин заставлял свои жертвы, как мужчин так и женщин, проходить мимо него совершенно голыми, оглядывал их со всех сторон и затем ударом сабли отрубал уши, носы и руки… Истекая кровью, несчастные просили его пристрелить их, чтобы прекратились муки, но Ашикин хладнокровно подходил к каждому отдельно, выкалывал им глаза, а затем приказывал отрубить им головы.

В Севастополе несчастных связывали группами, наносили им ударами сабель и револьверами тяжкие раны и полуживыми бросали в море. В Севастопольском порту есть места, куда водолазы отказываются опускаться: двое из них, после того как побывали на дне моря, сошли с ума. Когда третий решился нырнуть в воду, то выйдя, заявил, что видел целую толпу утопленников, привязанных ногами к большим камням. Течением воды их руки приводились в движение, волосы были растрепаны. Среди этих трупов священник в рясе с широкими рукавами, подымая руки, как будто произносил ужасную речь…

В Алупке чрезвычайка расстреляла 272 больных и раненых, подвергая их такого рода истязаниям: заживающие раны, полученные на фронте, вскрывались и засыпались солью, грязной землей или известью, а также заливались спиртом и керосином, после чего несчастные доставлялись в чрезвычайку. Тех из них, кто не мог передвигаться приносили на носилках. Татарское население, ошеломленное такой ужасной бойней, увидело в ней наказание Божие и наложило на себя добровольный трехдневный пост.

В Пятигорске чрезвычайка убила всех своих заложников, вырезав почти весь город. Несчастные заложники были уведены за город, на кладбище, с руками, связанными за спиной проволокой. Их заставили стать на колени в двух шагах от вырытой ямы и начали рубить им руки, ноги, спины, выкалывать штыками глаза, вырывать зубы, распарывали животы и прочее. Тогда же, в 1919 году, здесь были зарублены изменник и предатель Царя генерал Рузский, генерал Радко-Дмитриев, кн. Н.П.Урусов, кн. Шаховский и многие другие, в том числе, если не ошибаюсь, и бывший министр юстиции Н. Добровольский.

В Тифлисе наводил ужас чекист Панкратов, прославившийся своими зверствами даже за границей. Он убивал ежедневно около тысячи человек не только в подвалах чрезвычаек, но и открыто, на городской площади Тифлиса, где стены почти каждого дома были забрызганы кровью.

В Крыму чекисты, не ограничиваясь расстрелом пленных сестер милосердия, предварительно насиловали их, и сестры запасались ядом, чтобы избежать бесчестия. По официальным сведениям, а мы знаем, насколько советские «официальные» сведения точны, в 1920/21 годах, после эвакуации генерала Врангеля, в Феодосии было расстреляно 7500 человек, в Симферополе – 12.000, в Севастополе – 9000 и в Ялте – 5000, итого 33.500 человек. Эту цифру нужно, конечно, удвоить, ибо одних офицеров, оставшихся в Крыму, было расстреляно, как передавали газеты, свыше 12.000 человек, и эту задачу выполнил жид Бела Кун, заявивший, что Крым на три года отстал от революционного движения и его нужно одним ударом поставить в уровень со всей Россией.

После занятия балтийских городов в январе 1919 года эстонскими войсками, были вскрыты могилы убитых, и тут же было установлено по виду истерзанных трупов, с какой жестокостью большевики расправлялись со своими жертвами. У 33-х убитых черепа были разможжены так, что головы висели, как обрубки дерева на стволе. Большинство жертв до их расстрела имели штыковые раны, вывернутые внутренности, переломанные кости. Один из убежавших рассказывал, что его повели с 56-ю арестованными и поставили над могилой. Сперва начали расстреливать женщин. Одна из них старалась убежать и упала раненая, тогда убийцы потянули ее за ноги в яму, пятеро из них спрыгнули на нее и затоптали ее ногами до смерти.

Как ни ужасны способы мучений, практиковавшиеся в чрезвычайках Европейской России, но все они бледнеют пред тем, что творилось озверелыми чекистами в Сибири. Там, кроме уже описанных пыток, применялись еще следующие: в цветочный горшок сажали крысу и привязывали его или к животу, или к заднему проходу, а чрез небольшое круглое отверстие на дне горшка пропускали раскаленный железный прут, коим прижигали крысу. Спасаясь от мучений и не имея другого выхода, крыса впивалась зубами в живот и прогрызала отверстие, чрез которое и влезала в желудок, разрывая кишки и поедая их, а затем вылазила с противоположного конца, прогрызая себе выход в спине или в боку…

Поистине были счастливы те, кого только расстреливали из пулеметов, ружей или револьверов и кто умирал, не изведав этих страшных пыток…

С каких бы мы точек зрения ни рассматривали все эти жестокости, он и всегда будут казаться нелепыми… Объясняет их только идея жертвоприношения еврейскому богу…

Утверждение, что «большевики блестяще сумели разнуздать все тлетворные и преступные начала, дремавшие в душе русского народа», правильно, но следует оговориться,... во-первых, что среди этих комиссаров были почти исключительно жиды, а во-вторых, что приемы, ими допускаемые, способны были бы превратить в зверей не только русских крестьян, но и наикультурнейших европейцев… Эти начала присущи не только душе русского народа, но и всякой душе и, притом, даже безотносительно к уровню ее «образования», и если не выходят наружу, то только потому, что их насильно не пускает магическое – нельзя. Только святость искореняет зверя в человеке, глубоко притаившегося в недрах души, и сколько чекистов скрывается и под смиренными рясами монаха, и под блестящими золотыми мундирами, и под изящными смокингами и фраками, белыми галстуками и перчатками, сколько злобы и жестокосердия – под кроткими личиками миловидных барышень, порхающих как бабочки в своих газовых платьицах или кружащихся в вихре вальса в великосветских салонах, говорящих о цветах, а думающих о крови, о том, чего нельзя…

Традиции поколений, светское воспитание, обычаи, среда, образование – способны были только до некоторой степени запугивать зверя в человеке, но не укрощать, тем меньше убивать его. Убивала этого зверя только святость, а укрощала – власть, назначением которой являлась борьба со злом и служение добру. Там же, где власть бездействовала или ее назначением являлась борьба с добром и служение злу, там зверские начала, заложенные в природе человека, не только просыпались, но и культивировались.

Вот почему я думаю, что «садизм» явился не причиной, а результатом большевических приемов власти. Причиной же описанного нами массового озверения была безнаказанность преступлений, возведение их даже на высоту гражданского долга, отсутствие юридической ответственности, та именно свобода, о которой так громко кричали либералы, о которой «прогрессивная общественность» так болезненно тосковала.

Замените слово нельзя словом можно, и вы увидите, что все ужасы, творимые чекистами в России, побледнеют пред теми, какие наступят в самых культурных центрах Европы… Этот момент приближается, но Европа его не замечает. – У нас, – гордо заявляет она, – это невозможно… Посмотрим!

С какой бы стороны не рассматривались описанные нами ужасы, они будут всегда казаться не только зверством, но и зверством безсмысленным. И однако, они имели великий смысл для той таинственной организации, какая преследовала только одну цель – уничтожение всего образованного и культурного класса людей России, дабы исчез ее мозг, руководитель и выразитель ее идеалов и стремлений, дабы обезкровленная и обезсиленная Россия не служила бы помехой для дальнейших завоеваний жидовства, обрекавших на гибель всю христианскую культуру и подготовлявших наступление всемiрного иудейского царства.
К этим целям жидовство стремится повсеместно, на протяжении веков, и большевичество в России является для всех знакомых с историей лишь коллективным натиском жидов, сосредоточенным на одном месте и приуроченным к одному моменту, и не составляет нового явления ни по своему содержанию и сущности, ни даже по своим формам.

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:33 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Князь Николай Жевахов
Причины гибели России


Статья "Причины гибели России" мало известна нашему читателю

На фоне мировых событий истории гибель России явилась такой гигантской катастрофою, что даже люди неверующие стали видеть в ней выражение кары Божией. Человечество ведь и до сих пор еще не усвоило в своем сознании природы Бога, не могущего быть ни мстителем, ни карателем, привыкло и до сих пор обвинять Бога во всех своих бедах и напастях, и там, где не разбирается в их причинах, там всегда виноватым остается Бог. В действительности же все то, что люди называют "гневом" или "карою" Божиими, является лишь выражением естественных законов причинности, только облеченным в ветхозаветную формулу – "Мне отмщение, Аз воздам" (Второзаконие 32, 35). И если бы люди были более проницательны, жили бы, действовали и мыслили по-Божьи, не нарушая Божеских законов и не противясь всегда благой воле Бога, то никогда бы не видели тех "кар Божьих", какие являются лишь результатом их собственных преступлений.

В чем же выразились преступления русского народа, повлекшие за собой гибель России?
Прошло уже 10 лет с момента этой гибели, а между тем и до сих пор нет единства в понимании причин ее. Каждый по-своему объясняет катастрофу, оправдывая себя и обвиняя других, однако же все вместе откровенно или прикровенно сваливают всю ответственность за гибель России на Государя Императора, обвиняя Царя в самых разнообразных преступлениях и не догадываясь о том, что эти обвинения обличают не только их собственное недомыслие, но и являются именно тем преступлением, какое и вызвало гибель России.
Так, один из виднейших иерархов Православной Церкви, обвиняя Государя Императора в нежелании восстановить патриаршество в России, говорит:
"Господь покарал Государя и Государыню, как некогда праведнейшего Моисея, и отнял у них царство за то, что они противились Его воле, ясно выраженной Вселенскими Соборами касательно Церкви"... (Неверное по существу, обвинение и беспочвенно, ибо Государь Император не только не был принципиальным противником восстановления патриаршего чина, а, наоборот, Сам стремился к иночеству – Н.Ж.)
Государственная Дума обвиняла Царя в нежелании даровать ответственное министерство, иначе в нежелании Государя Императора сложить с себя Свои обязанности Царя и Помазанника Божия и тем нарушить данные Богу при священном миропомазании обеты.
Ожидовленная общественность, устами своих передовых людей, давно уже кричала о том, что Самодержавие, как форма правления, устарело и что уровень "культурного" развития русского народа давно уже перерос эту форму, как пережиток восточного деспотизма и абсолютизма...

В соответствии с таким пониманием, Самодержец стал рассматриваться как заурядный носитель верховной власти и к Нему начали предъявляться самые разнообразные требования, отражавшие абсолютное непонимание Его священной миссии Помазанника Божия, связанного обетами к Богу и призванного творить волю Божию, а не "волю народа", обычно выражающую собою волю злонамеренных единиц.
Даже самые благожелательные люди, убежденные монархисты, глубоко понимавшие значение русского самодержавного строя и высоко ценившие личность Государя Императора, и те вторили общим крикам, отражавшим прикровенное и откровенное недовольство Царем и обвиняли Царя в бесхарактерности, говоря, что Государь слишком добр, слаб и снисходителен и не обладает качествами, коими должен обладать каждый носитель власти.

Словом, к моменту разразившейся катастрофы слились воедино самые разнообразные обвинения, направленные и против личности Государя Императора, и против общего строя и уклада русской государственности, а в связи с ними и самые нелепые и преступные требования, предъявляемые к Государю и Его правительству, включительно до требования во имя блага России, отречения Царя от Престола.
Уступая насилию, Царь подчинился такому требованию, но... благодать Божия, осенявшая священную Главу Помазанника Божия и изливавшаяся на всю Россию, вернулась к Богу...
Россия лишилась Божьей благодати...
Свершился акт величайшего преступления, когда-либо бывшего в истории. Русские люди, восстав против Богом данного Помазанника, тем самым восстали против самого Бога. Гигантские размеры этого преступления только и могли привести к гигантским результатам и вызвали гибель России.

Поразительнее всего то, что в этот момент разрушения православной русской государственности, когда руками безумцев насильственно изгонялась благодать Божия из России, хранительница этой благодати Православная Церковь, в лице своих виднейших представителей, молчала.
Она не отважилась остановить злодейскую руку насильников, грозя им проклятьем и извержением из своего лона, а молча глядела на то, как заносился злодейский меч над священною Главою Помазанника Божия и над Россией, молча глядит и сейчас на тех, кто продолжает делать свое антихристово дело, числясь православным христианином.
Чем же были вызваны безумные требования отречения Царя от Престола? Разумею не требования мироправителей – жидов, хорошо понимавших природу и задачи Самодержавия и видевших в Русском Царе оплот мировой христианской культуры и самого опасного врага в борьбе с христианством, а требования русских людей, отражавшие абсолютное непонимание природы Русского Самодержавия и Богопомазанничества.

"Власть, по самой природе своей, должна быть железной, иначе она не власть, а источник произвола и беззакония, а Царь слишком добр и не умел пользоваться Своею властью", – говорила толпа.
Да, власть должна быть железною, она должна быть неумолимою и не доступною движению сердца. Ее сфера должна чуждаться гибкости и мягкости. Власть должна быть бездушной, как бездушен закон. Гибкость закона есть беззаконие, слабость власти есть безвластие. Бездушной, строгой, неумолимой, внушающей только трепет и страх, должна быть власть.
Но не таковою должна быть власть Царская.

Царь – выше Закона. Царь – Помазанник Божий и как таковой воплощает Собою ОБРАЗ БОЖИЙ НА ЗЕМЛЕ. А Бог – Любовь. Царь и только Царь является источником милостей, любви и всепрощения. Он и только Он Один пользуется правом, Ему Одному Богом данным, одухотворять бездушный закон, склоняя его перед требованиями Своей Самодержавной воли, растворяя его свои милосердием. И потому в сфере действия закона только один Царь имеет право быть добрым, миловать и прощать. Все же прочие носители власти, облекаемые ею Царем, не имеют этого права, а если незаконно им пользуются, гонясь за личной популярностью, то они воры, предвосхищающие прерогативы Царской власти.
"Доброта" Царя есть Его долг, Его слава, Его величие. Это ореол Его Божественного помазанничества, это отражение лучей небесной славы Всеблагого Творца.
"Доброта" подчиненных Царю органов власти – есть измена, воровство, преступление.
Кто осуждал Царя за Его доброту, тот не понимал существа Царской власти, кто требовал от Царя твердости, суровости и строгости, тот сваливал на Царя свои собственные обязанности и свидетельствовал о своей измене Царю, о непонимании своего служебного долга и о своей непригодности ни Царю, ни России.

А между тем, среди тех, кому Царь вверял охрану Закона, не было почти никого, кто бы не совершал этого преступления.
Начиная от министров, кончая мелкими чиновниками, носителями ничтожных крупинок власти, все желали быть "добрыми", кто по трусости, кто по недомыслию, кто по стремлению к популярности, но мало кто отваживался осуществлять неумолимые требования закона, существующего не для добрых, а для злых людей; все распоряжались законом по собственному усмотрению, обезличивали его, приспособляя к своим вкусам и убеждениям и выгодам, точно его собственники, а не стражи его неприкосновенности, забывая, что таким Собственником мог и должен быть только Самодержавный Русский Царь.

И на фоне общего хаоса, царившего в области отношения к закону, чуть ли не единственным свидетельством подлинного уважения к закону являлись только смертные приговоры военных судов, подносимые на Высочайшее утверждение. Суд честно выполнял свою задачу, склонялся перед неумолимыми требованиями закона, выносил суровый приговор, но в то же время взывал к милости Хозяина закона, сознавая, что совершил бы преступление, дерзнув самовольно осуществить это право Хозяина. Во всех же прочих областях действия закона царил неимоверный хаос, как результат погони за личной популярностью и непонимания того, что такое закон и каковым должно быть отношение к нему со стороны лиц, призванных охранять его. И такое отношение к закону сделалось до того обычным, что по степени популярности держателей власти можно было безошибочно судить об их ничтожестве, и наоборот.

Преследовались лучшие, превозносились – худшие.
Сколько же недомыслия нужно было иметь для того, чтобы отождествлять Царя с заурядными носителями власти, чтобы обвинять Царя в "доброте", т.е. в том, что составляло Его долг и сущность Его Царского служения? И кажется мне, что ни один русский Царь не понимал Своей Царской миссии столь глубоко, как понимал ее благодатный Государь Николай Александрович. Здесь – источник Его мистицизма, точнее Его веры, Его общения с Божими людьми, Его поисков духовной опоры, какой он не находил вовне, со стороны тех, кто не понимал, кем должен быть Русский Царь и осуждал Его. Но здесь же и источник той злой травли, какой подвергался Государь, преследуемый жидо-масонами и их прислужниками именно за Свою "доброту", в которой они видели не слабость и дряблость, а выражение самого яркого, самого верного и точного образа того, кем должен быть Русский Царь, понимающий сущность Своего Царского служения и Своей Божественной миссии Помазанника Божьего.

В этом не понимании русскими людьми природы Самодержавия и сущности Царского служения и выразилось главное преступление русской мысли, попавшей в жидо-масонские сети, и настолько глубоко проникшее в ее толщу, что не изжито даже до сих пор, спустя 10 лет, прошедших с момента гибели России.
Еще и сейчас, по мнению одних, России нужен Диктатор, способный заливать Русскую Землю кровью своих подданных, по мнению других, – конституционный монарх, т.е. Царь, связанный ответственностью не перед Богом, а перед теми незримыми единицами, которые творят волю пославшего их Незримого Правительства, выдавая ее за "волю народа".
Нет, не безответственные монархи, как послушные орудия в руках жидо-масонов, и не железные Диктаторы, облеченные Царскою властью, нужны России, а нужны были ей и будут нужны железные исполнители закона, верные и честные слуги Царя, Которого нужно сперва вымолить у Бога. Русский же Православный Царь, осуществляя Свою Божественную миссию Помазанника Божия, не может быть Диктатором, ибо Его священная миссия выходит далеко за пределы прав и обязанностей заурядного носителя власти, хотя бы и облеченного ее наивысшими прерогативами.

Другое преступление русского народа выразилось в непонимании самой России и ее задач.
Царь и Россия – неотделимы друг от друга. Нет Царя – нет и России. Не будет Царя – не будет и России, а русское государство неизбежно сойдет с пути, предуказанного Богом. И это понятно, ибо то, что Бог вручает своему Помазаннику, того не может вручить толпе.
Задачи Русского Царя, Промыслом Божиим на Него возложенные, выходят далеко за пределы задач верховного носителя государственной власти. Это – не глава государства, избираемый народом и угождающий народу, которым назначен и от которого зависит. Русский Царь помазан на царство Богом и предназначается быть Образом Божиим на земле: Его дело – творить дела Божие, быть выразителем воли Божией, носителем и хранителем общехристианского идеала земной жизни.
Соответственно сему и задачи Русского Царя, выходя далеко за пределы России, обнимали собою весь мир. Русский Царь устанавливал мировое равновесие в отношениях между народами обоих полушарий.
Он был защитником слабых и угнетенных, объединял Своим верховным авторитетом разноплеменные народы, стоял на страже христианской цивилизации и культуры, был тем "держащим", на которого указывал Апостол Павел в своем 2-м послании в Фессалоникойцам, говоря: "тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят из среды удерживающий теперь" (гл. 2, 7-8 ).
Вот в чем заключалась миссия Русского Православного Самодержавного Царя!

Сколько же недомыслия нужно было иметь для того, чтобы допускать, что эта миссия, заключающаяся в борьбе с коллективным антихристом и в охране христианского идеала на земле, могла быть выполнена с помощью слуг антихристовых, скрывающихся под маскою всякого рода коллективов, от парламентаризма до профессиональных союзов, преследующих как раз обратные цели!?
А между тем такое недомыслие со стороны одних и преступность со стороны других лежали в основе всех тех нелепых требований, какие предъявлялись к Царю и Его правительству с единственной целью – низвести Царя с той высоты, на какую Он был поставлен Богом, урезать Его самодержавные права и вырвать из рук Царя то дело, какое Господь возложил на Своего Помазанника.
Дело же это – не только благо России, но и мир всего мира.
В этих посягательствах на самодержавие Русского Православного Царя и сказался тот великий грех русских людей, в результате которого Господь отнял от России Свою благодать, и Россия погибла.
И пока русские люди не уразумеют миссии Самодержавного Русского Царя, пока не сознают, в чем заключались и должны заключаться задачи Самодержавия и Богопомазанничества и не дадут обета Богу помогать Царю в осуществлении этих задач, до тех пор благодать Божия не вернется в Россию, до тех пор не будет и мира на земле.

Кн. Жевахов, г. Бари, 14/27 мая 1928 г.

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:44 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Здесь хочу вспомнить еще одного человека. Он, увы, не уехал.

Image

Журналист-мыслитель-пророк
К 90-летию со дня трагической гибели М. О. Меньшикова

Михаил Осипович Меньшиков (1859-1918) – личность глубоко русская, мужественная и трагическая. Его кипучая журналистская деятельность пришлась на последнее десятилетие XIX века и бурную революционную пору века XX, жертвой которой он стал в 1918 году: его расстреляли без суда и следствия чекисты на глазах супруги и малолетних детей. Личность выдающегося журналиста-патриота трагедийна не только смертью, но и, по выражению писателя В. Распутина, «самой жизнью, удивительно энергичной, плодотворной (редкая неделя обходилась без трёх-четырёх больших статей), имевшей огромную популярность, чрезвычайно разносторонней и образованной, столь же политической, как и духовной, столь же громогласной, как и тихой, тонкой, нежной, умеющей прикоснуться к душе и извлечь из неё звуки редкой искренности».

М.О. Меньшиков родился 25 сентября 1859 года в городе Новоржеве Псковской губернии. Отец происходил из семьи священника, мать – из дворян. В 1873 году, окончив Опочецкое уездное училище, он поступает в Кронштадское морское техническое училище, после окончания которого становится флотским офицером-штурманом. На его офицерскую долю выпало участвовать в нескольких дальних морских походах, писательским плодом которых явилась вышедшая в 1884 году первая книга очерков «По портам Европы». Тогда же как военно-морской гидрограф составляет несколько гидрографическо-штурманских сочинений: «Руководство к чтению морских карт, русских и иностранных» (СПб, 1891) и «Лоция Абосских и восточной части Аландских шхер» (СПб, 1892).

Параллельно со службой на флоте М.О. Меньшиков начинает сотрудничать в «Неделе» (с середины 1880-х годов), где вскоре становится ведущим сотрудником. Поверив окончательно в свой писательский дар, он подает в 1892 году в отставку в чине штабс-капитана и всецело посвящает себя публицистике. Будучи в то время под исключительным влиянием нравственно-очистительных идей Л. Толстого, М. Меньшиков выступает как журналист морализаторского направления. После прекращения издания «Недели» А.С. Суворин приглашает молодого талантливого публициста к сотрудничеству в своей газете «Новое время». Здесь мастерство Меньшикова раскрылось с большой цельностью и остротой в его «Письмах к ближним», печатавшихся под этим общим названием вплоть до закрытия газеты в 1917 году.

Февральская революция 1917 года закрыла газету «Новое время» и оставила М. Меньшикова без любимого дела. Октябрь же не дал ему прожить и года под своей властью. Космополитическая, русоненавистническая власть не простила ему ничего из его творческой деятельности – ни искреннего национализма, т.е. русского патриотизма, ни талантливой публицистики, направленной на укрепление российской государственности, ни разоблачительных обличений неправды и «революционного» изуверства… М.О. Меньшиков был арестован на Валдае. 20 сентября 1918 года расстрелян за свои статьи. Но, известно, идеи бессмертны и не теряют своей мобилизующей силы после смерти своих носителей. Осталась великая публицистика М. Меньшикова, девизом которой можно поставить такие его слова: «Не раз великая Империя наша приближалась к краю гибели, но спасало её не богатство, которого не было, не вооружение, которым мы всегда хромали, а железное мужество ее сынов, не щадивших ни сил, ни жизни, лишь бы жила Россия». Было бы ошибкой утверждать, что Меньшиков идеализировал монархическую эпоху в истории Отечества, однако его представления о ней убеждают: не было никакой нужды в революционно-кровавых потрясениях. Слова крупнейшего реформатора России П.А. Столыпина о ненужности и опасности великих потрясений, но необходимости великой и процветающей России были путеводными для журналиста-патриота. Меньшиков указывает на одну из ключевых причин трагедийной судьбы России в ХХ столетии – утрату православной веры, этого станового хребта государственного организма. Еще задолго до все сметавшей революционной бури, в 1902 г., он писал: «Вера в Бога есть уверенность в высшем благе. Потеря этой веры есть величайшее из несчастий, какое может постигнуть народ. Уже одно колебание ведет к несчастью, тотчас возвращает нас в объятия безнадежного язычества, в царство зла».

Следует подчеркнуть особо, что к Меньшикову неприложимы часто адресованные ему при жизни категории «шовинизма», «национализма» и т.п. Его публикации неопровержимо доказывают, с каким уважением он относился к другим народам, иным культурам и цивилизациям. Но предметом особой гордости была для него своя, русская духовность. «У иноплеменных иная гордость: у греков – красота, у римлян – сила, у германцев – знание. У нас поэзия расы вылилась в святость, в какое-то сложное состояние, где есть красота, но красота чувств, где есть и сила, но сила подвига, где есть и знание, но знание, похожее на провидение, на мудрость пророков и боговидцев. У нас не выработалось роскошной культуры, но лишь потому, что интеллигенция наша – наполовину инородческая – изменила народу, отказалась доделать, дочеканить до совершенства народное сознание, народное творчество. А сам народ дал могучее своеобразие духа, дал черту особой цивилизации, отличной от западных. Он дал нечто трудно объяснимое, но понятное русскому чувству, что звучит в словах: «Святая Русь». У великого русского поэта Василия Жуковского читаем: «В выражении Святая Русь – отзывается вся наша особенная история; это имя Россия ведет от Крещатика; но свое глубокое значение оно приобрело со времен раздробления на уделы, когда над разными подчиненными князьями был один главный, великий, когда при великом княжестве было множество малых, от него зависимых, и когда это все соединялось в одно, не в Россию, а в Русь, то есть не в государство, а в семейство, где у всех была одна отчизна, одна вера, один язык, одинаковые воспоминания и предания; вот отчего и в самых кровавых междоусобицах, когда еще не было России, когда удельные князья беспрестанно дрались между собою за её области, для всех была одна, живая, нераздельная Святая Русь, (…) Другое слово нашего народа: Русский Бог – имеет такое же глубокое, историческое значение. Подобные слова не случайно входят в употребление, они суть памятники, итоги вековой жизни народа. Слово Русский Бог выражает не одну веру в Бога, но еще какое-то особенное народное предание о Боге, давнишнем сподвижнике Руси… Смешно сказать: Английский, Французский, Немецкий Бог; но при слове Русский Бог – душа благоговеет: это Бог нашей народной жизни, в котором для нас олицетворяется вера в Бога души нашей…»

Журналистское наследие М.О. Меньшикова – богатейший клад для всех, кто любит Россию, её прошлое и настоящее, у кого болит душа за её будущее. Почему же Меньшиков был вычеркнут из памяти потомков? Прежде всего потому, что ему давно, прочно и надолго прилепили ярлык «черносотенца», т.е. «националиста», намеренно исказив его православно-христианские, державно-патриотические пристрастия. За последнее время мы воскресили в своей духовной памяти немало ярких, значительных имен русской национальной культуры – от Ивана Киреевского до Павла Флоренского. Но если спросить нынешних «образованцев» (выражение А.И. Солженицына), что они знают о Михаиле Осиповиче Меньшикове, ведомы ли им это имя, его труды, то даже персоны с учеными степенями, уверяю вас, затруднятся с ответом.

«Простой» журналист и журналист-мыслитель, аналитик – два существенно различных понятия. Это знает каждый, кто имеет дело с бумагой и пером. Меньшиков мыслил удивительно ясно, писал всем доступным языком, вместе с тем глубоко проникая в суть поднимаемых проблем. Кроме этого, по свидетельству современников, он отличался завидной энергией, которой воздействовал на окружающих. Его душа источала волшебно-восхитительный, притягательный магнетизм. Высокий профессионализм демонстрируют его знаменитые «Письма к ближним», воссоздающие многообразную панораму жизни России начала ХХ века. В «Письмах» содержатся предостережения от соблазнов революционной ломки веками сложившихся национальных, культурных, духовных традиций, напоминание о недопустимости разрывов нашей истории, национального самоунижения, слепого и бездумного копирования пресловутого «западного образа жизни», чем была тотально заражена российская либеральная интеллигенция. Трудно переоценить актуальность этих мудрых предостережений в наше время. Еще совсем недавно были популярны демагогические формулы вроде: «Мы – родом из Октября», «Мы – дети ХХ съезда» и т.д. Словно и не было вовсе многовековой России, не было нашей великой духовности. В конъюнктурных «учебниках» нам усиленно навязывают представления о своей национально-государственной изоляции, об эволюции в виде неких прерывистых, запутанных зигзагов, уходящего в глубину веков пещерного мракобесия, зияющих провалов и белых пятен. «А это, – заметил выдающийся философ и публицист нашего времени Вадим Кожинов, – приводит к тяжелейшим последствиям. В частности, когда произошло глубочайшее разочарование в результатах революции и социализма, у многих создалось впечатление, что их страна («эта страна»!) не имеет права на существование, что она – ненормальная, нецивилизованная и т.д. Подобное настроение вело к слепому поклонению Западу».

Публицистическое наследие М.О. Меньшикова – богатейший клад мудрости русского патриота, бесконечно преданного Отчей земле. Отсюда его откровенно скептическое отношение к либерально-западническим сентенциям, в которых сокрыты ненависть к России, лицемерная проповедь пресловутых «демократических ценностей». Журналист-мыслитель ясно и доходчиво объясняет сущность демократии в её исторической эволюции, начиная с Древней Греции. «Кто были варвары, разрушившие древний мир? Я думаю, это были не внешние варвары, а внутренние, вроде тех, которых теперь в Европе сколько угодно. Мне кажется, разрушителями явились не скифы и не германцы, а гораздо раньше их – господа демократы. Так как в эти дни, по случаю дополнительных выборов в Государственную думу, снова по всей России закипели споры о демократии, то нелишне было бы многим государственным людям заглянуть в учебник и поточнее справиться, чем была демократия в её классическую эпоху, чем она была в её отечестве», под небом голубым «родных богов?»

Замечу, что Меньшиков рассуждает о демократии в России 1909 года, подточившей, как гнилостный червь, и в конце концов свалившей некогда могучее древо российской монархии, но как разительно точны его оценки применительно к нынешним адептам пресловутых «общечеловеческих демократических ценностей»… Углубляясь в колыбель демократии в Древней Греции, публицист размышляет: «Провозглашен был, как и в наше время, принцип, что решение принадлежит большинству. Что же вышло? Очень скоро обнаружилось то самое, что мы видим в современной Европе, именно, что демократия по самой природе своей неполитична, (…) Чернь, даже захватившая власть, быстро оказывается внизу: она непременно выдвигает, и притом сама, неких вождей, которых считает лучше себя, то есть аристократов. Завязывается игра в лучшие. Чтобы понравиться черни, нужно сделаться ей приятным. Как? Очень просто. Нужно подкупить её. И вот еще 24 столетия назад всюду, где поднималась демократия, устанавливался грабеж государства.

Народные вожди сорили средства, чтобы выдвинуться, а затем довольно цинично делились казной с народом. Даже благородный Перикл вынужден был подкупать народ. В течение всего лишь нескольких десятилетий развилась грубая демагогия. Несчастные люди, чтобы захватить власть, бесконечно льстили народу. Они обещали несбыточные реформы и удерживались на теплых местах лишь подачками черни. (…) Самое судопроизводство демократическое было ужасно. В невероятной степени развился подкуп присяжных. Тогда именно и выдвинулись софисты, горланы, адвокаты дурного тона, и тогда суд сделался в их руках слепым орудием партийной борьбы. Смерть Сократа – одна из бесчисленного ряда «судебных ошибок» – показывает, какова была несправедливость демократического суда. (…) Немудрено, что лучшие люди Греции, познакомившись на деле с тем, что такое демократия, кончили глубоким презрением к ней. Фукидид называет демократический строй «явным безумием, с которым рассудительным людям не стоит тратить двух слов». Сократ смеялся над нелепостью распределять государственные должности по жребию, в то время как никто не захочет взять по жребию кормщика, архитектора или музыканта. Величайший из греков – Платон держался совершенно в стороне от политической жизни. Он думал, что при демократическом устройстве общества полезная политическая деятельность невозможна. Того же мнения держался Эпикур и пр. Демократия внесла с собою в общество междоусобную войну. Что такое была афинская демократия, это хорошо видно из того, что она, подобно нашим думцам, установила себе казенное жалованье. (…) Отчего пала Греция, эта неприступная цитадель среди морей и гор? Отчего пали русская Греция, Боспорское царство, находившееся почти в тех же условиях? Каким образом случилось, что целые столетия те же народы умели отбивать варваров, а тут вдруг разучились это делать? Всё это объясняется чрезвычайно просто. Вместо органического, веками слагавшегося строя, где лучшие люди были приставлены к самой высокой и тонкой общественной работе, к последней подпустили «всех». «Все» сделали с обществом то же, что «все» делают, например, с карманными часами, когда «сами» начинают исправлять их кто как умеет: иголкой, шпилькой, спичкой и т.д.» («Что такое демократия?» – Десятина, 1999 г., N 19).

В контексте этих исторических, клеймящих «демократию» высказываний обвинительным приговором звучат слова Альфреда Нобеля: «Демократия – это власть подонков»…

…Читать, изучать, осмыслять, цитировать, проецировать на наше время труды М. О. Меньшикова, поверьте, хочется бесконечно. Комментарии тут, как говорится, излишни.

Владимир Юдин

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Житель
зауряд-прапорщик


Зарегистрирован: 04.06.2009
Сообщения: 669
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 30, 2009 6:47 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

"Если умру, то невинным..."
М.О. Меньшиков



Суббота
1/14 сентября 1918 года. Тюрьма.

На случай чего-нибудь худого со мной прошу тебя, дорогая М. В., прости меня за все огорчения, какие я вольно и невольно нанес тебе в жизни. Любил тебя и жалел и глубоко уважал многие твои достоинства. Милым и дорогим детям своим завещаю всю жизнь свою беречь маму и подчиняться ей беспрекословно. Завещаю им быть честными и добрыми, никого не обижать и трудиться, как трудились мы с тобой. Пусть не забывают Бога и не изменяют совести своей. Пусть и меня вспоминают хоть немного, как я их любил и помнил. Скажи им, что они меня поддерживали милотой своей под конец тяжелой жизни и что я хотел бы еще немного полюбоваться ими, но что делать... С имуществом моим поступай, как со своим, советуясь с милой бабушкой и добрыми твоими сестрами. Попроси их от моего имени поддержать тебя и несчастных наших детей.
Целую тебя крепко, милая и дорогая, расставаясь с тобой, примиренный и любящий. О вас, милые, будет последняя мысль моя, вспоминайте и вы меня изредка. Хотел бы, чтобы, если настанут лучшие времена, кто-нибудь выбрал бы лучшие мои статьи, рассортировал бы их и издал. Целую Крепко Яшу, Ольгу Александровну и Лидию Ивановну. Всем друзьям привет. Пусть, кто лишь немного ценит меня, поможет вам. Сама знай и передай детям, что если суждено мне умереть, то совершенно невинным. Живи вы так же чисто, но будьте осторожными с людьми, как учил Христос. Милая Манюшка, прости меня, ради Бога, что невольно заставил пережить тебя тяжелые страдания, которые ты теперь переживаешь. Прошу прощения и у милых моих детей. Родные мои, прощайте. Еще не вполне потеряна надежда, что мы увидимся, но если не даст мне Господь этого великого счастья, то что же делать. Будь мужественна и всю любовь твою обрати на детей. Из дневников и писем моих все сожги, что не нужно знать детям. Прошу тебя об этом очень. Письма О.А. верни ей, с Л.И. - ей, с тобой оставь детям. Ну, еще раз крепко целую тебя и обнимаю от всего сердца и ангелочков наших благославляю.
Твой верный и любящий М.

Понедельник, утро.

Я еще жив, спасибо за постельные вещи (большого одеяла я не получил, я не нужно его, но боюсь, не выслала ли ты его).
Будь добренькая, часов в 5 вечера пошли Лиду и Гришу на шоссе, рядом с домом портного Ф. живет начальница гимназии Т. П. Б-ва. Пусть вернут ей две немецкие книги и поблагодарят от моего имени. Заодно пусть занесут в библиотеку и сдадут две книги, лежащие на комоде у меня: Караевского и Диккенса. Сейчас гулял на дворе. Сплю плохо от дурных мыслей. До сих пор мне не известно, за что я сижу, если можешь - узнай это. Приехала ли бабушка и Яша? У меня нет бумаги и чернил. Нет ни копейки денег. Хлеба не надо, мою порцию хлеба за обедом, завтраком и чаем раздели детям и скажи, чтобы вспоминали меня. Горячо люблю вас, целую и обнимаю, благославляю моих любимых и родных.
М.
Каждый день в 12 часов по старому времени и около 13 часов после полудня поднимаюсь к решетке окна и смотрю: нет ли случайно милых моих, гуляющих в Городском саду. Окно во втором этаже против будки. Бумаги нет чистой, тоскую и страдаю, не имея возможности писать.

Понедельник. Час дня.

Дорогая моя, на всякий случай знай, что в тюрьме у меня отобрали бумажник и золотые часы. В бумажнике было 2393 р. 63 к., принятые под кв. нумер 195 от 14 сентября 1918 г. за подписью ушедшего теперь начальника тюрьмы Горш...
Если меня не будет в живых, ты непременно требуй эти деньги, они принадлежат тебе и детям (за исключением Иришиных 200 р., которые ей нужно будет вернуть). Со мной сидят: Н.В. Якунин, Мир. Сав. Савин, Вас. Гр. Бычков, Як. Вас. Усачов и двое молодых людей Виноградов и Савин. Их семьям разрешены свидания. Если нельзя будет передать письмо от тебя, то нельзя ли хоть на словах передать, живы ли вы, здоровы ли, все ли здоровы дети, приехала ли бабушка и вообще, что у вас делается. Введено осадное положение и нужна крайняя осторожность. Целую тебя.
Хлеб и щи дают; если можешь присылай 1 б. молока кипяченого в день, и этого пока, может быть, будет довольно. Господи, если бы вернуться к вам.
М.

Вторник. 4 сентября, утро.

Милые, золотые, дорогие. Я пока жив и сравнительно здоров, только плохо сплю: душно и шесть человек, лежащих рядом, храпят. Все мои товарищи по несчастью ко мне чрезвычайно добры и предупредительны. Чуть-чуть подкармливают меня, но мне стыдно пользоваться их провизией.
С сегодняшнего дня уменьшили порцию хлеба до 1/2 ф. в день, так что приходится голодать. Если можно, присылайте бутылку кипяченого молока в день и кусочек хлеба небольшой, был бы благодарен. Не обижайте себя, дорогие и любимые мои, пока тут кое-как кормят, а сильно голодать буду - сам попрошу. В чем чрезвычайно нуждаюсь, это в весточке от вас, живы ли, здоровы ли, особенно ты, дорогая Манюша, последняя опора нашего несчастного дома. Береги себя, родная, ради Христа, умоляю тебя. Сообрази все сама, как лучше сделать ввиду вероятности всего самого худшего. Я еще не знаю, за что я посажен, никуда меня не вызывали, томлюсь неизвестностью.
Знаю, что приехала милая бабушка, целую ей руку и прошу о том, что она и без просьбы сделает - помочь тебе во всем.
На моих товарищей по заключению наложена тяжелая контрибуция, о себе я ничего не знаю. Ради Бога, если есть какая-нибудь возможность, дай знать о себе хотя бы на словах. Почему не приехал Яша? Что с ним? У меня нет ни бумаги, ни чернил, старый начальник тюрьмы ушел, нового пока стесняюсь просить. Может быть, ты найдешь время дойти до начальника тюрьмы и попросить его передать мне несколько тетрадей белой бумаги (они лежат во 2 ящике большого комода). Он их проштемпелюет, прошнурует и даст мне. Передайте ему химический карандаш и баночку чернил для меня. Это разрешается. Из книг я хотел бы немецкую библию (внизу шкафа с книгами), русская тут есть. Целую тысячу раз всех вас, дорогих и милых.
Люблю вас, как свою душу. БОЛЬШЕ. Не забывайте меня.
М.

Среда. 5 сентября.

Дорогая, сердечная моя Манюшка. Спасибо за утешения и заботы. Жив и здоров, но тяжело на сердце. Сегодня жду решения. Верь, что ты и дети - вся жизнь моя, и за гробом, если есть жизнь, то вся с вами и в вас. Родная моя, утешай себя и детей. Безумно целовал детскую салфеточку. Какая ты нежная и чуткая, догадалась, что мне прислать. Я подаю прошение смотрителю, чтобы он выдал тебе деньги, арестованные со мной. Из них 200 р. Иришкиных. Ради Создателя, будь осторожна, в кухне ни слова. В штабе, если будешь, веди себя спокойнее. Помни, что расстреливают и женщин. Вчера мне надзиратель сказал, что мне никакая передача не разрешается. Должно быть, осудили меня без всякого допроса, суда. Если будет хорошая погода, пусть бы дети пришли под окно тюрьмы в сад, наши окна во 2 этаже против будки часового - в 4 часа дня. Хоть издалека бы взглянуть на них и на тебя.
Целую вас без счета. Люблю вас дороже жизни. Будь осторожна и передавай хоть на словах, что нового.
Да благословит вас Господь, Отец небесный.
М.

Среда. 2 часа дня.

Сейчас была Чрезвычайная Комиссия, я обвиняюсь в погромных статьях против евреев, один член сказал мне: будьте покойны, свободы вы не получите. Не унывай, дорогая, лишь бы жизнь оставили, а там воля Божия. Бесконечно благодарен за пищу, но запрещаю присылать что-нибудь кроме того, что сами едите и полбутылки молока. Заверни провизию чистой бумагой, чтобы писать можно. Ради Бога, успокойся: расстрела немедленного не будет по-видимому. Горячо целую и обнимаю ангельчиков моих и бабушку, которая тоже ангел, крепко целую.
М.

Четверг. 6/19 сентября 1918 г.

Дорогая, бесценная моя Манюшка. Пишу утром, 6-й день заключения. Пока жив и здоров, но тяжело на сердце. Сегодня, вероятно, будет суд и так или иначе порешат. Члены и председатель чрезвычайной следственной Комиссии евреи и не скрывают, что арест мой и суд - месть за старые мои обличительные статьи против евреев. Они называют их погромными, говорят, будто я принадлежал к Союзу русского народа и пр. Обвинение сплошь ложное, но они ищут не правды, а мести. Самое лучшее, что угрожает мне, это вечное заточение ("Свободы вы не получите, - сказал мне один еврейчик, совсем безусый мальчик, - я вам никогда не прощу").
Всего же вероятнее подведут под расстрел. Я, сколько могу, приготовляюсь к смерти и довольно спокоен, только жаль ужасно вас, моих милых и дорогих. Как-то ты бьешься там, милая страдалица.
Ради Бога, не посылай мне ничего вкусного - знаю, чего это стоит и как вам приходится обрывать себя во всем. Первые дни давали по одному фунту хлеба, а вчера и третьего дня по полфунта, сегодня же выдали 1/2 ф. жмыхов - ужасный, похожий на грязь. (2 п. жмыхов на пуд ржи, но рожь, вероятно, воруют.)
Не знаю, как привыкну к этому хлебу, но буду привыкать и умоляю тебя присылать мне меньше еды. Мало будет - попрошу. Щи здешние, конечно, скверные, без соли, но пока сидят купцы - они приплачивают за прибавку мяса по 5 рублей в день. Пока я еще не вошел в пай с ними. Их, вероятно, сегодня-завтра выпустят, и тогда мое положение сразу чрезвычайно ухудшится. Теперь я в компании с почтенными и порядочными людьми (два раза у нас читается акафист Пресвятой Богородице и Николаю Чудотворцу), общее моление, вежливость, опрятность, со мной все очень любезны и почтительны. А уйдут купцы - придется проситься или в одиночное заключение, или посадят в компанию с ворами, убийцами.
Тут не оберешься оскорблений, воровства, вшей. С такими страшно ночевать даже одну ночь, и я буду проситься в одиночную камеру или с кем-нибудь интеллигентным вдвоем. Камера - каменный мешок, железные решетки, железные двери всегда на замке, выпускают только в отхожее место да на прогулку, когда хорошая погода.
Не скрою, дорогая моя, что даже в лучшем случае, если останусь жив, я боюсь слишком продолжительного тюремного заключения - боюсь за свое здоровье. Спать приходится на полу холодной, неотопленной, грязной каморки. Пыль и грязь, отсутствие свежего воздуха, плохое питание - того и гляди схватишь чахотку. Написала бы ты Яше. Если в Петрограде Максим Горький, не сходит ли он к нему посоветоваться, каким образом облегчить мою участь. Горький враг мой (как я думаю), но все-таки большой писатель, сам сидел в тюрьмах, сам страдал чахоткой. Он имеет некоторое влияние на вождей правительства.
На моем столе в спальне лежит бювар, в котором есть разрешение Государственного Банка на ссуду. Разыщи доверенность, которую я тебе когда-то давал - я думаю, по той ты можешь получить, но для этого надо бы потолковать с тобой при свидании, которое дадут тебе когда-нибудь. Если можно, наведайся в Штаб, или где ты просила свидания, и с величайшей осторожностью и почтительностью вновь попроси. Обо многом нужно поговорить с тобой, дорогая. Боюсь, не выселили бы тебя из квартиры, всех, говорят, выселяют. Проси в Управлении хоть тот наш флигель, где живет Харламов, отдать нам, а потом, может быть, бабушка переселится в свой домик - возьмет вас с собой. Для этого тоже пригодилась бы помощь Яши. Слышал, что отбирают мягкую мебель, шкалы и вещи. Полное, дорогая моя, разорение, но ты не унывай - если Бог поможет пережить это время, то дождемся и лучших дней. Лишь бы детей спасти. Если вернулся комиссар и проезд в Петровск свободный, то не ехать ли вам в Петровск. Решай сама, дорогая. Спроси начальство, не дадут ли тебе мое место конторщика. Целую вас всех крепко, благославляю и обнимаю.
Вернулся бы к милым деткам и тебе, голубка, как в Царство Небесное, но пока сижу в каменном мешке, за железными дверями. Целовал без конца милые лапочки и строчки детей и дорогого Мику, который ничего не написал папе. Подай, дорогая, прошение о разрешении тебе писать мне через начальника тюрьмы (он читать будет) - хоть бы знать почаще, живы ли вы и здоровы ли, и как живете. Будь до крайности осторожна на язык. Вернусь если когда-нибудь - будем до гроба беречь друг друга, как святыню. Лишь бы вернуться, но надежды мало. Христос с вами. Молитесь. Целую бабушку. Поклон Ирише и просьба служить.
М.

Четверг. 3 часа дня.

Еврей следователь лишил меня права прогулки и сказал, что мне "пощады не будет", что мои погромные статьи в руках суда и будут предъявлены мне на суде.
Дело мое плохо. Евреи, очевидно, решили погубить меня, и я доживаю последние мои часы. Ты не волнуйся, дорогая Манюша, перетерпи скорбь и после моей смерти мужественно защищай семью от гибели сама, как умеешь. Ищи помощи у добрых людей. Расскажи детям, что я умер невинною жертвою еврейской мести. Горячо целую их заочно и благославляю на все доброе. Попроси родных твоих помочь тебе. Пусть дети, когда вырастут, читают мои книги. Пусть будут честными и добрыми людьми. Пусть вспоминают меня и верят, что я любил их, как свою жизнь. Простите меня, Христа ради, что я был слишком беспечен и не уберег себя и вас. Сегодня от вас нет весточки, и я беспокоюсь, нет ли нового обыска у вас или каких-нибудь насилий. Суд, вероятно, будет сегодня, а завтра меня не будет в живых - разве "Чудо Архистратига Михаила" (6 сент.) спасет. Молюсь моему Богу о спасении, но не надеюсь на него.
Боже, как хотелось бы мне лично обнять вас и перецеловать. Ну, что делать. Стало быть, не судьба, дорогие мои, дожить остаток дней мирно и тихо, как мечтал я все время, отдав себя одной заботе - воспитанию детей. Умирал бы спокойно, если бы знал, что вы счастливы, но почему-то Бог излил на меня ярость свою, и я гибну в сознании, что я оставляю вас всех в тяжком и беспомощном положении. Ну, да никто как Бог и, может быть, Он спасет вас раньше, чем вы думаете. Лишь бы самим не подавать повода к худшему. Еще раз прошу тебя, дорогая Маня, простить мне за все огорчения и обиды, вольные и невольные, как я от всего сердца прощаю тебе все, а за твою любовь и ласку и тяжкую заботу бесконечно благодарю. Благославляю Яшу на все доброе. Целую Лид. Ивановну и Ольгу Ал., всем друзьям привет навеки.
ЗАПОМНИТЕ - умираю жертвой еврейской мести не за какие-либо преступления, а лишь за обличение еврейского народа, за что они истребляли и своих пророков. Жаль, что не удалось еще пожить и полюбоваться на вас. Сейчас звонят к вечерне. Последний звон мой в моей жизни. Слышите ли вы его? Слышите ли вы меня, мои любимые. Если есть за гробом жизнь, она вся будет наполнена мыслью о вас. Целую тебя, дорогая Маня, возвращаю кольцо обручальное и последние мои гостинцы для вас.
Милые мои, бесценные.
Прощайте.
М.M.

Четверг, вечер.

Видал я вас, милые, из окна, и на душе легче. Благословил всех, хоть издалека, посылал милым отсутствующим Машеньке и Танюше свое родительское благословение Божие на века их. Спасибо тебе, родная, за то, что еще раз дала взглянуть на себя и деток. Если меня не расстреляют (чуть-чуть надежды еще теплится), то, может быть, еще увидимся в этой жизни, хотя засадят на медленное умирание куда-нибудь, откуда нет выхода. Допрос окончательный, вероятно, будет или сегодня ночью, или завтра утром. Я сравнительно спокоен. Тяжело мне было видеть печальное личико Лидочки, остальные дети - дети, и я даже рад буду, если они как можно скорее, как все дети, забудут это несчастье. И ты забудь и постарайся быть счастлива, дорогая. Если же дело затянется и я останусь здесь, ради Бога, не присылай так много еды и такой хорошей. Один день пропусти и не присылай ничего, вероятно, впрочем, что запретят и без того. Я лишен буду всех послаблений, мне обещано, что не дадут никакой пощады.
Ну, Христос с вами, милые. Благослови вас Бог. Яшу крепко целую и прошу помочь тебе во всем. Поцелуй Олечку Самсонову и скажи, что я любил ее. И Орика ее поцелуй, и мужа. И всем Полям сердечный привет, включая Зину и А. Ив. Л. Будьте же счастливы, дорогие! Моему Володе, брату, напишешь, что перед смертью я и его вспоминал и благославлял.

7/20.IХ.1918. Тюрьма.

Милые, родные мои ангельчики дети, целую вас заочно последний раз в этой жизни и благославляю на всю вашу жизнь.
Слушайте маму, бабушку и всех старших, любите друг друга всю вашу жизнь и помогайте один другому, как истинные братья и сестры. Берите пример с мамочки, работайте без отдыха и ведите себя честно. Никогда не лгите, чужого не жалейте. Своим делитесь.
Помните несчастного папу.
Ты, милая Лидочка, старшая, будь помощницей маме.
Ты, Гриша родной, старший сын и заботься о младших.
Ты, Лёкушка, будь похожа на мою маму, и Мика дорогой, сдерживай свое сердце.
Все вы дали мне много радости, благодарю вас и благославляю.
Простите меня за все, и когда вырастите, будьте добрыми и кроткими людьми, и у вас не будет врагов.
Обнимаю вас крепко и призываю на вас милость Божию.
Ваш Папа.

7/20.1Х.1918.

Дорогой Володя. М. В. тебе расскажет, что случилось.
Пишу тебе перед смертью эти строки, чтобы поцеловать тебя последний раз, обнять и благословить. Прости меня за все. Если умру, то невинным, за статьи, когда-то писанные против евреев. Не оставь моих родных участием и советом, как я им завещал делить с тобой все, как с родным.
Прощай же, друг и брат!
Твой Миша.

Публикация М.Б. ПОСПЕЛОВА
"Слово", 1992, N7

_________________
Варяг не Аврора, предавать не умеет.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Показать сообщения:      
Начать новую темуОтветить на тему


 Перейти:   



Следующая тема
Предыдущая тема
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Powered by phpBB © 2001, 2002 phpBB Group :: FI Theme :: Часовой пояс: GMT + 4
Русская поддержка phpBB