Список форумов belrussia.ru  
 На сайт  • FAQ  •  Поиск  •  Пользователи  •  Группы   •  Регистрация  •  Профиль  •  Войти и проверить личные сообщения  •  Вход
 Барон Унгерн фон Штернберг Следующая тема
Предыдущая тема
Начать новую темуОтветить на тему
Автор Сообщение
Масловъ
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 29.05.2009
Сообщения: 2283

СообщениеДобавлено: Пт Окт 22, 2010 8:51 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

А.Еленевский ("Военные училища в Сибири 1918-1922", В.Б.)
глава Читинское Военное Училище, описание пребывания с золотом в Даурии...

"Станция Даурия маленькая — 6 путей. На север от станции — ряды красных кирпичных казарм. На юг — маленький поселок, где периодически вспыхивали чумные заболевания: жители охотились на тарбоганов — небольших степных зверьков ради их шкурки и ели их мясо, а тарбоганы — переносчики чумы. Большинство казарм пустовало: на Азиатскую дивизию, 1000-1200 человек много помещений не требовалось.
В казармах, стоявших по краям городка, были замурованы кирпичом все окна и двери нижнего этажа и попасть наверх можно было только по приставной лестнице. Часть крыши с них была снята и там стояли орудия образца 1877 года. На форту № 6 был верх возможной техники: крепостной прожектор; на этом форту сразу же обосновалась инженерная рота. Пулеметная рота осталась в броневых коробках бронепоезда, на ветке, проходившей посредине города и около церкви, окруженной громадными штабелями снарядных ящиков.

Порядок, чистота, дисциплина здесь были заметны в каждой мелочи. О бароне рассказывали чудеса: что он спит на досках, поставленных на два ящика с золотом, покрытых потником, с конским седлом в голове. Потом от связных, носивших пакеты барону, узнали, что это вранье: квартира у него — как квартира и кровать хорошая, даже с пружинным матрасом.

Барона боялись: юнкера Савельева, зазевавшегося с отданием чести, он отправил на губу бегом, поэтому, как только где-либо усматривали барона, так опрометью кидались в боковую коробку, закрывали дверь и через бойницы следили, куда продвигается опасность. Зимой барон не сажал на губу: арестованный, одетый в теплую доху, выпроваживался на крышу и там, особенно в пургу, судорожно цеплялся за печную трубу, чтобы не быть сдутым с 20-метровой высоты на чуть припорошенную снегом промерзшую даурскую землю. Трое суток такого сидения превращали в образцовых солдат самых распущенных и недисциплинированных людей.

В день приезда училища погода была холодная, ветреная, затем разветрилось и наступили теплые, ясные дни. Через неделю после нашего прихода Азиатская дивизия ушла в поход, — мимо бронепоезда прошли отлично одетые в зеленые рубахи и шаровары сотни. У каждого солдата за плечами по две винтовки. После ухода дивизии, пехотная рота разместилась в первой, ближней к бронепоезду, казарме, наша — в офицерском флигеле, между этой казармой и фортом № 6. После второго выпуска 11. 9. 1920 года нашу роту — юнкеров и молодых подпоручиков перевели в казарму, на второй этаж, над пехотной ротой. Это время было самым сумбурным: все время переселения, наряды в караул к золоту, в дежурство на броневую коробку. Генерал Тирбах решил, что организовать довольствие, как следует, невозможно и поэтому приказал в ротах поставить мешки с белой мукой и банки с смальцем, все с увлечением стали стряпать подобие блинов: беря, где только можно щепок, месили тесто, разводили костер и на печных вьюшках, за неимением сковородок, с увлечением пекли блины, от которых в нормальное время получили бы заворот кишок."

_________________
Такъ громче, музыка, играй победу!
Мы одолели, и врагъ бежитъ, разъ, два!
Такъ за Царя, за Русь, за нашу Веру
Мы грянемъ дружное ура, ура, ура!
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
igorigor
старший унтер-офицер


Зарегистрирован: 19.12.2009
Сообщения: 312

СообщениеДобавлено: Пт Окт 22, 2010 10:54 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Глава из автобиографической книги Сергея Хитуна, описывающей его пребывание в армии барона Унгерна в Монголии:
Сергей Е. Хитун. ДВОРЯНСКИЕ ПОРОСЯТА
Было что-то в этих коротко остриженных, круглых головах,
склонившихся рядами над горячей овсянкой, что-то в их упитанных,
подвижных фигурах в белом, что-то в доминирующем розовом цвете их лиц
и ушей, что побудило горожан города Чернигова назвать (и не без
зависти) пансионеров - "Дворянские поросята".
г. Сакраменто Калифорния 1974 г.
Посвящается памяти моего отца
Я буду рад, если читатель найдет эту книгу занимательной и узнает
в ней о многих, ему малоизвестных и совсем неизвестных, фактах в
описываемых годах. Это поможет ему не давать прошлому "зарастать
бурьяном путаницы и недомолвок"...
***********************
В ВОЕННОМ СУМБУРЕ
В Монголии с Унгерн-Штернбергом. Просидев 104 дня в монгольской
тюрьме, мы, офицеры бывшей Южной армии адмирала Колчака, были
освобождены казаками дивизии барона Унгерна так же внезапно, как были
туда посажены китайцами при нашем въезде в Ургу в октябре 1920 года.
Генерал-лейтенант барон Унгерн граф Штернберг Фрейхер фон
Пильхен-Пильхау родился в 1878-м году. Происходил он из рода
остзейских рыцарей, пришедших в 13-м веке. Образование получил в
Санкт-Петербургском Морском Корпусе, после окончания которого был
произведен в чин мичмана. Морская жизнь не понравилась барону. Его
манил Дальний Восток с неограниченными возможностями; он хотел
познакомиться с буддизмом, который так глубоко захватил одного из его
предков, что он, сменив католицизм на буддизм, поселился в Индии,
переняв все нравы и обычаи этой страны. Барон поступил в 1-й Казачий
Аргунский полк в чине хорунжего, в Зурухае, около Монголии. Здесь он
стал энергично изучать, до тех пор ему незнакомую, кавалерийскую
службу и вскоре стал одним из лучших наездников полка. Он часто бывал
в Монголии, где казаки закупали провиант и лошадей для своего полка.
Во время этих поездок барон познакомился с мистическим учением
буддийских лам. Первая мировая война застала барона уже в чине
сотника. На фронте он проявил исключительную храбрость: часто ходил на
вылазки, перерезывал проволочные заграждения, проникал глубоко в тыл
немцев, приводил с собой пленников и добывал ценные сведения о
расположении частей противника. Однажды он был обнаружен врагом, и
раненный повис на проволоке, которую резал. Его спасли подоспевшие
казаки. За исключительную храбрость он был награжден орденом Св.
Георгия.
Накануне ликвидации Белого Движения в России и в Сибири барон со
своей Азиатской Дивизией (850 сабель) ушел в Монголию с тем, чтобы,
захватив столицу ее - Ургу, создать там военную базу для дальнейшей
борьбы с большевиками. После третьей атаки Урга была занята казаками,
а выгнанный девятитысячный китайский гарнизон ушел вглубь Китая. Кроме
безумной отваги барона, необходимо указать на другую положительную
черту его характера: он вел почти аскетическую жизнь, пренебрегая
возможным комфортом, и пользовался только необходимыми, самыми
простыми жизненными удобствами. К деньгам он относился почти с
пренебрежением.
Будучи вождем Белого Движения в Монголии, барон Унгерн вел борьбу
с большевиками умело, упорно и успешно. Доказательством этого являются
слова советского корреспондента в советском журнале:
"... Унгерн затем безжалостно обезглавил советское революционное
подполье в Монголии" (В. Масленников. "У книжной полки". "Знамя" № 6,
стр. 241, 1969 г.)
Барона до болезненности угнетал упадок воинского духа и дисциплины
среди офицерства. Подтверждением этого может послужить следующее
происшествие:
Как только казаки Дивизии Унгерна освободили нас, офицеров
Оренбургской армии (до этого армии Колчака) из монгольской тюрьмы, мы,
опьяненные свободой и свежим морозным воздухом, выбежали за ворота
тюрьмы. Капитан Л. и я направились в сторону уже освобожденного от
китайцев Маймачена, пригорода Урги. Обессиленные стодневным
пребыванием в полутемной камере, мы смогли доплестись только до костра
первого сторожевого поста. Два казака с желтыми погонами
Забайкальского Казачьего Войска с удивлением глядели на нас - грязных
волосатых оборванцев.
Выслушав описание нашего долгого заключения, они снабдили нас
табаком и кусками сырой баранины, которую мы тут же поджарили на
веретеле.
Мы обернулись на звук топота копыт и увидели всадника в белой
папахе на рослой лошади. Он спешился и подошел к костру. Для его
высокого роста и широких плеч голова казалась маленькой; полушубок на
нем был грязен, на груди висел офицерский георгиевский крест; он был
без оружия, но с двумя ручными гранатами на поясе, а на правой руке
висел ташур.
- Что за люди? - глаза его нас зорко ощупывали.
- Мы офицеры бывшей Оренбургской армии, только что освобожденные
из тюрьмы. Мы повторили нашу историю, не переставая жевать мясо,
которого мы не видели около четырех месяцев.
- Так вы же большевики!? - воскликнул он высоким голосом, в
котором была и тень вопроса.
Понимая это как полушутку, мы только отрицательно мотали головами.
Рты были заняты...
- Это вы занимались коммерцией в Чугучаке? - он сделал паузу - и
торгашеством?
В этих словах легко было уловить осуждение и презрение. Незнакомец
обвинял нас в том. в чем мы оба были не виновны, хотя знали, что такие
"коммерсанты" встречались в Чугучаке на базаре. 0н продолжал молча нас
разглядывать, мы тоже молчали, ожидая следующего вопроса. В это время
недалеко раздалась пулеметная очередь; он сорвался с места, легко
вскочил на коня и ускакал в сторону раздавшихся выстрелов.
- Сам дедушка барон, - ответил казак на наш вопрос, кто был этот
георгиевский кавалер.
Мобилизованные нашими освободителями, мы получили китайскую одежду
(за неимением ничего другого), чтобы сменит наши износившиеся в
тюрьме, грязные покровы.
Странно было видеть военных в долгополых китайских халатах с
погонами полковников, капитанов и поручиков; это продолжалось до тех
пор, пока не сформировалось интендантство, которое постепенно заменило
халаты, - вновь сшитой формой забайкальского казачества.
Каждый из нас сразу же был направлен в ту часть дивизии, которая
соответствовала его роду оружия.
... Как бывший начальник автомобильной команды штаба Южной
Оренбургской армии, я был назначен в только что сформированную
автомобильную команду Штаба дивизии генерала Унгерна. Постепенно нас,
шоферов (в большинстве бывших офицеров), одели в куртки, подбитые
мехом. Мне выдали что-то вроде короткого полушубка из какого-то
редкого, золотистого пушистого, мне неизвестного меха. Очевидно,
реквизиция среди местного населения шла полным ходом, а по военному
выражению - была данью от "благодарного населения".
Капитан Л. и я были назначены на постой к русскому колонисту К.,
который много лет работал для иностранной меховой фирмы в Урге. Все мы
устроились в одной большой комнате. Сам хозяин спал на кровати, а его
жена, очень полная женщина, рядом с той же кроватью, но на полу,
уверяя нас, что так ей больше простора.
Она нам рассказала про Ургу, про то, что напротив их дома открылся
было кафе-ресторан (она его называла (кофе-ресторан), но из-за
недостатка посетителей он закрылся. - "Кофею издесь не пьють, а хучь
бы чайная, дык и мой бы захаживал", - говорила она с искренним
сожалением об неудавшемся коммерческом предприятии и сразу же вслед за
этим неоднократно упоминала про каких-то девушек: черненькую и
беленькую, которые очень бы понравились нам, ее постояльцам.
Ее муж, смуглый, с черными усами, с медлительной речью,
недоумевал, как это мы могли выжить после ежедневной голодовки в
тюрьме; он однажды заблудился в степи и целый день ничего не ел, так
это было "просто ужасно".
Когда я пришел домой в моей, только что приобретенной меховой
куртке, его внезапно округлившиеся глаза уставились на куртку, а потом
и на. меня. На мой настойчивый вопрос о том, что его так расстроило,
он приглушенным голосом сказал мне, что - "На прошлой неделе на
перекладине ворот своего же дома, по приказанию коменданта города
Урги, полковника Сипайлова, был повешен русский купец-колонист,
часовщик. На груди повешенного висела вывеска - за спекуляцию и
укрывательство большевиков, - и на этом мертвом купце была вот эта
самая рысья куртка, что на вас". - закончил он почти что полушепотом.
Я посмотрел на сразу ставшую ненавистной куртку и расстроился.
Капитан Л., выслушав все это, сразу же разогнал мое грустное
настроение, сказав:
- Разве вы не знаете, что все картежники только и мечтают о
возможности приобрести хоть кусок веревки от удавленника, приносящий
удачу и выигрыш, а у вас целая пушистая теплая куртка, - это же гора
счастья.
Это прозвучало легкомысленно, но как-то помогло. Эта "суеверная
подсказка" вдруг родила в мне надежду на спокойную и счастливую жизнь
впереди. По моей просьбе, в интендантской швальне наружный мех куртки
перекрыли кожей, после чего ургинские горожане перестали испуганно
таращить глаза на мою куртку, напоминавшую им о трагической гибели
несчастного купца.
***
Из двух десятков автомобилей, захваченных у китайцев, мы с трудом
пустили в ход половину этого числа. Несколько автомобилей в хорошем
состоянии были даны "добровольно, во временное пользование"
иностранными подданными г. Урги, это временное пользование
превратилось в постоянное, так как законные владельцы таинственно
исчезли... и возвращать эти автомобили было некому.
Однажды капитан Ф., закончив свой автомобильный наряд для Унгерна,
вернулся на автомобильный двор и, созвав нас, офицеров, в угол, сказал
дрожащим шепотом:
- Дерется!
- Кто? Где? Почему? - посыпались вопросы.
- Барон, ташуром (Ташур - 3-4 фут. 1 инч диам. бамбуковая палка,
употребляемая монголами, чтобы погонять скот. Вместо кнутов и нагаек
она вошла в употребление в Унгерновской Дивизии.). Меня... по
голове... - За что? За что? - повторяли мы в нетерпении. - Занесло на
льду... боком сшиб китайскую двуколку... заставил поднимать... сам
помогал. - Как, бить офицера палкой? Как он смел? - Да капитанские
погоны на тебе были ли? - Братцы, надо что-то предпринять, это так
оставить нельзя! - Зови Бориса! Он пришел с бароном из Даурии. Он нам
даст совет, что сделать, чтобы предотвратить это позорное обращение с
офицерством... Мы все были возмущены до степени восстания. Глаза
сверкали, щеки горели; слова под напором летели... Пришел Борис,
высокий, широкоплечий, молчаливый, с лицом белого негра. Выслушав
спокойно наши отрывистые, нервные протесты, он, пожевав губами и по
очереди обведя нас своими выпуклыми глазами, сказал:
- Напрасно волнуетесь, господа, дедушка (Несмотря на то, что
Унгерну было немного больше сорока лет, его приближенные звали его (с
его одобрения) дедушкой.) зря не бьет, вспылит и ударит; вас не
застрелит, он знает свой характер и поэтому никогда не носит
револьвера...
Он помолчал. - Что касается оскорбления... - глаза Бориса сузились
и, слегка покачивая головой, он продолжал: - Хуже оскорблений, чем вы
и все русское офицерство перенесло от своей же солдатни, которую
науськали на вас их комиссары, представить трудно... На вас плевали,
погоны срывали, вас били и убивали. Чтобы спастись от этого, вы
бегали, прятались, меняли свой облик, свою речь, а иногда и
убеждения... Здесь вы под нашей защитой. Здесь вы в безопасности от
распущенной солдатни, которая подстегиваемая выкриками Троцкого: "Ату
их!", охотилась за вами, а вы... вы бегали, скитались, прятались на
чердаках, в подвалах, сеновалах и в стогах сена... После некоторой
паузы и в спокойном наставительном тоне добавил:
- Свое недовольство спрячьте! Недовольные были... шестьдесят
человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток.., а попали еще
дальше - на тот свет... Дедушка послал в погоню тургутов, которые
перестреляли беглецов всех... до единого.
Борис помолчал, обвел нас глазами и с легкой улыбкой продолжал:
- А что дедушка иногда любит "протянуть" ташуром, так это началось
с тех пор, как кто-то сравнил его с Петром Великим и с его дубинкой...
Кладите рукавицу в шапку - пусть бьет, больно не будет... - И зашагал
прочь, выделяясь среди других своим малинового цвета монгольским
кафтаном, на котором желтели есаульские погоны, и в папахе, которая
еще более увеличивала его и без того саженный рост.
Мы переглянулись и молча разошлись. Наша новая, неприятная
страница жизни началась.
Только наша неотступная мечта о мирной "штатской" жизни дала нам
силы и волю перенести все трудности перехода Каркаралинских,
Тургайских и Иргизских степей, заставила сушить своими легкими сырые
землянки китайского лагеря, понудила на унылое, трехмесячное "качание"
на верблюдах к сердцу Азии - Урге, где нас арестовали китайцы и
заперли в Монгольской тюрьме... И наконец, - освобождение. Но мирная
жизнь осталась призраком и снова настала военная страда.
Китайцы, вытесненные из Урги дивизией генерала Унгерна фон
Штернберга, сначала направились к Кяхте, но по каким-то причинам
обстрелянные большевиками, повернули к югу, пробиваясь к Среднему
Китаю. Два их полка были отрезаны конницей Унгерна, взяты в плен и
влились в дивизию, как вновь прибавленная боевая часть.
При переправе через реку Селенгу, Унгерн, раздраженный
медлительностью китайцев, приказал казакам загонять китайских солдат
ташурами в воду. Тридцать китайцев, не умевших плавать, утонули...
Остальные, приуныв, разбежались под покровом ночи по сопкам, а затем и
вслед за прежде ушедшими своими главными силами в глубину Китая.
Остался только один эскадрон китайцев, мобилизованных из местных
ургинских жителей.
Говорили, что до взятия Урги к дивизии барона присоединился отряд
японцев под командой их подполковника. Японцы участия во взятии Урги
не принимали и таинственно исчезли. Были слухи о том, что подполковник
возглавлял отряд политически-разведывательного назначения.
Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального
Штаба (г. Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его
выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона,
который сослал капитана рядовым в Чехарскую сотню.
Его заместил старик В-ий - инженер Путей Сообщения - "лукавый
царедворец"; он действовал успокоительно на горячего барона своими
льстивыми словами. Это, говорили, он вбил Унгерну в голову идею о его,
барона, сходстве с Петром Великим, Вой-ий также умело ушел в сторону,
упросив Унгерна освободить его от должности начальника Штаба, ссылаясь
на то, что из-за ишиаса он на своем коне не поспевает за скакуном
барона. Инженера заместил присяжный поверенный из Владивостока Ив-ий.
Он ладил с бароном, но иногда тоже "посиживал" на крыше - правда на
короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба. Говорили, что
атаман Семенов, узнав о взятии Урги, сообщил:
- МОЙ Унгерн покорил Монголию, за это я произвел его в
генерал-лейтенанты.
- МОЙ, МОЙ, - повторял барон с негодующим смешком, - попробуй,
возьми сам Монголию! Этим он отвергал всякую зависимость от атамана и
подчеркивал собственную идею и стратегию захвата; тем не менее погоны
генерал-лейтенанта с вензелем атамана Семенова он все-таки надел на
свой монгольский брусничного цвета бушлат. Большинство офицеров
дивизии Унгерна были "сфабрикованы" самим бароном. Преобладали
подъесаулы, хорунжий, произведенные из подпрапорщиков, урядников,
строевых казаков. Все они были типа сорвиголов и были преданы барону
не столько по любви к его личным качествам, сколько за ту вольную
жизнь, которой он их вознаграждал за их храбрость, отвагу и
преданность. ***
Первый день после взятия Урги очередь станичников у китайского
банка не прекращалась, - кто сколько мог набивал свои карманы
китайскими долларами, японскими иенами, русскими червонцами, царскими
серебряными рублями; бумажными деньгами пренебрегали.
Когда же возобновилось преследование врага - горе было тому, кто
нарушил военную дисциплину. Наказания были жестокие, как физические
(50-100 ударов ташуром, расстрел), так и моральные, особые по дикости
их изобретения: - сидеть на льду и поддерживать костер на берегу реки,
сидеть на крыше, - конечно, и в том и другом случае без пищи и питья.
Барон стоял горой за своих бойцов. После поражения под Кяхтой,
обходя ночью поле, он увидел раненых, лежащих на земле, в то время,
как единственный врач К. спал в юрте. Разъяренный Унгерн ворвался в
юрту, подскочил к спящему доктору и одним ударом ташура сломал ему
ногу.
Кроме постоянного состава офицеров, в дивизии были и те штаб- и
обер-офицеры, которые примкнули одиночками или группами, спасаясь от
большевистского преследования в Сибири. Около пятидесяти офицеров
бывшей Оренбургской армии было мобилизовано Унгерном. Все эти
"чужаки", - и как не проверенные политически, и как боевой элемент, -
уважением унгерновцев не пользовались.
Во время какой-то тревоги на окраине Урги, на автомобильный двор
прискакал комендант Штаба Дивизии, хорунжий Бурдуковский, с громким
требованием предоставить ему немедленно автомобиль. Шоферы были в
разгоне. Дежурный офицер, оренбуржец, шт.-капитан Л. сразу же стал
наливать воду в радиатор ближайшего автомобиля (воду на ночь выпускали
по случаю заморозков) эта процедура показалась "до черта" медленной
горячему хорунжему. Он локтем бьет по шее штабс-капитана, тот "клюет"
носом прямо в радиатор. Бурдуковский, видя окровавленный нос и губы,
понял, что это уж совсем усложняет заправку автомобиля. Он садится на
коня, осыпая ругательствами капитана, и скачет на улицу...
Этот инцидент был доложен начальнику авто-команды полковнику М. Он
обещал расследовать. Мы знали, что из его расследования ничего не
выйдет. Бурдуковский бывший денщик Унгерна, был его любимцем.
Однажды выпала моя очередь подать автомобиль барону. Он вышел в
сопровождении монгола, одетого в яркий желтого цвета шелковый халат.
На его голове была круглая, черного бархата, шапочка с темно-красным
шариком и павлиньим пером, указывающим на его княжеское достоинство.
Барон занял заднее место, а князь сел со мной и указывал дорогу.
Вскоре мы въехали в Маймачен, пригород Урги, и начали крутиться в
лабиринте узких улиц, пока не въехали во двор, где на деревянном
помосте (признак богатства) стояла белого войлока юрта. Судя по
количеству монгольских "цириков" - солдат, - около юрты, я решил, что
здесь живет большой чин монгольского правительства.
Мои пассажиры скрылись в юрте, я же пыхтел, заворачивая свой
длинный Чандлер на ограниченном пространстве двора, потом обошел
автомобиль кругом, оглядывая шины, которые нужно было изредка
подкачивать ручным насосом.
Вскоре барон вышел, а за ним хозяин юрты, высокий, стриженный, с
круглым кирпичного цвета лицом, одетый в красного шелка халат. Они оба
низко кланялись друг другу, и я вдруг опешил, когда увидел, как этот
"бог войны", "грозный барон" пятился на полусогнутых ногах от
приседающего монгола, с самой вежливой и дружественной улыбкой...
Когда барон повернулся к автомобилю и поймал мой
растерянно-изумленный взгляд, его лицо передернулось и превратилось в
каменную маску, с глазами, как горящие угли. Я знал, что он не простит
мне того, что я видел его в таком необыкновенном для него "размякшем"
виде.
Назад мы ехали вдвоем. Барон изредка ерзал на заднем сидении.
Приближаясь к Урге, мы увидели всадника монгола, который гнал табун
лошадей вдоль дороги.
- К табуну! - услышал я приказ барона. Я свернул с дороги и
тихонько направил автомобиль к табуну. Дикие лошади рванули в сторону
и скрылись за облаком пыли... Моя голова дернулась вперед от удара
ташуром и я выпустил руль из рук.
- Остановись ! - заорал барон. Растерянный, я послушно остановил и
даже заглушил машину.
Он вылез и крупными быстрыми шагами пошел к всаднику... и немного
"отошел", когда услышал желаемый ответ от испуганного монгола: - Да,
эти лошади были для его тургутского полка...
Молча мы оба ехали назад в Штаб, где барон так же молча вылез и
скрылся за дверью. А я возвращался домой со звоном в ушах от сильного
удара по голове и сам себя ругал: как это я забыл... забыл вложить
рукавицу в мою меховую шапку... ***
Прощал ли Унгерн кого-нибудь, когда-нибудь, и оставлял ли без
наказания за неисполнение его приказания?
Да, и я могу это подтвердить следующим эпизодом.
Вскоре после занятия Урги, начальник авто-команды, полковник М.
пришел на автомобильный двор и вызвал механика.
- Сандро, - сказал он, бледный, мигая встревоженными глазами, -
барон приказал приготовить для поездки на север все имеющиеся в городе
автомобили, и если хоть один из них не дойдет до конца путешествия, то
он лично застрелит меня там же на месте.
Все молчали. Каждый из нас понял, какой смертельной опасности
подвергался полковник. Из двух дюжин автомобилей, которые были
захвачены в Урге, только одна треть их была на ходу, другие же были
разобраны и служили запасными частями для ремонта. В общем же все
автомобили были в механическом отношении ненадежны, в особенности для
длинных перегонов на предательских монгольских дорогах - вернее
монгольском весеннем бездорожье...
После бессонной ночи и тяжелого труда, к утру мы приготовили пять
автомобилей годных и готовых для поездки.
Эти автомобили выстроились вдоль дома, где помещался Штаб.
Разогреваемые, гудящие моторы, громкие перекликания шоферов с
последними напоминаниями о том, чтобы не забыть... Суетливые и немного
неуклюжие, робкие монгольские князья в шелках и в своих тяжелых
гутулах (сапоги с острыми носами кверху) занимали места в автомобилях,
не забывая своих седел. Все это создавало атмосферу готовности,
деятельности и планированного порядка.
Унгерн, по-видимому, был в хорошем настроении. Он стоял, высокий,
худощавый, в белой папахе, в коротком монгольском бушлате с
генеральскими погонами на широких плечах и Георгиевским крестом на
груди и улыбался сквозь редкие рыжие усы своими тонкими губами,
показывая передние торчащие зубы, слушая перебирающего свои длинные
четки старика-ламу.
Очевидно, барон был доволен тем, что этот автомобильный отряд
произвел впечатление на монгольских князей, взволнованных предстоящей
поездкой.
С ревом моторов, так как глушителей не было, эта кавалькада из
пяти автомобилей быстро промчалась по улицам города, пугая на своем
пути лошадей, верблюдов, ослов и зазевавшихся пешеходов.
В поле, по бокам дороги, протоптанной верблюжьими караванами, еще
лежал снег. Здесь и там, у самой дороги, лежали одиночные, парами и
группами, труппы китайцев, большинство раздетых и без обуви. Это были
убитые из арьергарда, защищавшего отступление китайцев из Урги.
Автомобиль с текущим радиатором стал кипеть, перегрелся и
остановился в 30-35 верстах от Урги. Два монгола со своими седлами
пересели в мой автомобиль. Бюйк Унгерна был следующим, который сдал.
Он не смог взять крутую гору; его шофер-немец, на больших оборотах
мотора включал конус, автомобиль подавался рывком вперед на несколько
футов, икал и глох...
Другой, Додж, попробовал подтолкнуть его и сорвал себе заднюю
полуось.
Лицо барона хмурилось и передергивалось, но он угрюмо молчал,
сдерживаясь в присутствии монгольских князей, а может быть шоферы
своими честными попытками и тяжелой работой в преодолевании
ненормальных условий дороги, убедили его в том, что виновных не было.
Немец взял мой Додж; осененный счастливой мыслью, он подвернул
автомобиль и... задним ходом легко взобрался на вершину горы.
Некоторые из монгол набились со своими седлами в два автомобиля и с
бароном на переднем сидении, со своим шофером-немцем укатили. Только
три молодых князя с их седлами остались на макушке горы в ожидании
лошадей. Мы же, три шофера в Бюике барона, повернули назад в Ургу,
таща на буксире Доджа с сорванной полуосью и с четвертым шофером за
рулем.
В долине, в которой еще лежал снег, нам пришлось остановиться - у
автомобиля на буксире спустила шина, и вдруг мы были ошеломлены и
напуганы, когда кто-то выстрелил три-четыре раза в нас. Пули
просвистели мимо, но мы спрятались за кузова автомобилей.
С дальнего косогора спускались в долину несколько всадников. Они
остановились настороженно, а потом скрылись в соседнюю рощу, когда мы
дали по ним залп из наших четырех винтовок. Мы не знали, кто были эти
горцы - остатки ли китайских шаек (гамины) или заблудившийся патруль
дивизии барона. Выяснять это было для нас опасно.
Я сомневаюсь в том, что автомобильная шина могла быть сменена
БЫСТРЕЕ чем эта, которую меняли мы - четыре шофера, подстегиваемые
жужжанием пуль поверх наших голов... А затем задние колеса нашего
Бюика подняли целое облако снежной пыли - так мы рванули с этого места
домой.
Позже, вечером, когда мы сидели за обеденным столом в нашем
бараке, явился немец. Платиновые контакты прерывателя в магнето
забились медными стружками от плохо пригнанной крышки. Барон, потомок
прибалтийских немцев, даже не рассердился на своего шофера-немца,
когда ему пришлось пересесть в последний, оставшийся на ходу Форд.
Немец, только после часов подробного исследования причин остановки
мотора, смог вернуться домой.
Мы даже рассмеялись, когда вскоре явился капитан Е-ф, его
"Фордянка" не могла закончить путешествие- мост был снесен разлившейся
рекой, и последние 12 верст до фронта барон и монгольские князья
проскакали верхом,
Итак не только один, но и все пять автомобилей не дошли до конца
пробега и... никто не был наказан.
Раза два по вызову и наряду Штаба Дивизии, я возил Чин-Ван
-Джембулвана, который занимал большой пост в монгольском правительстве
и в то же время был посредником между живым богом Богдо-Хутухта Геген
и бароном. Я слышал, что в прошлом Джембулван (смесь бурята с
монголом) был скотопромышленником около русской границы. Он бегло
говорил по-русски.
Унгерн пригласил его к себе в дивизию, зная, что этот ловкий делец
будет служить ему, как носитель и как проповедник среди религиозных
монгол новой идеи и плана барона о возвращении на монгольский трон
Богдохана, в то время находившегося под домашним арестом по
распоряжению китайских властей, оккупировавших Монголию. За это
монголы должны будут помочь Унгерну образовать военную базу, откуда
начнется поход против большевиков.
Очевидно Джембулвану понравилось, как я его возил, потому что в
приказе по автокоманде наряду с указанием об откомандировании
автомобиля великому князю Чин-Ван Джембулвану, шофером был назначен я.
Юрта, в которой жил Джембулван, была поставлена на деревянном
помосте с перилами. Она была покрыта белым войлоком и украшена
разноцветными лентами. Внутри стены и пол были покрыты дорогими
персидскими коврами. В средине юрты на полу, вместо обыденного очага,
стояла круглая, кафельная печка; на низком резном столике помещалось
изображение Будды и другие религиозные реликвии; на двухспальной
кровати лежала горка расшитых золотом подушек; на этажерке, украшенной
яркими медными шарами - граммофон.
Юрта, в которой я жил с сержантом его личной охраны, была
установлена на земле. Мы оба спали на железных кроватях. В юрте,
соседней с нашей, помещалась охрана, денщики и наш повар-монгол.
Автомобиль Додж, выпуска 1918 года, как я потом узнал -
реквизированный у корейского доктора, стоял между юртами, на ночь
закрытый войлоком.
Приготовление к поездке сопровождалось энергичной работой очень
заинтересованных моих подручных монгол, выбранных и обученных мною из
чинов стражи. Двое следили за шинами, - норма - 150 раз качнуть каждую
спустившую воздух шину ручным насосом. Один следил за уровнем бензина
в баке и масла в моторе; следующий кипятил воду для радиатора и,
наконец еще несколько энтузиастов полировали капот и кузов. Самому
сильному приходилось крутить заводную ручку (самопуска не было). Этот
силач крутил лихо, постоянно откидывая свою длинную косу, которая
вот-вот намотается на заводную ручку...
Я заводил мотор; не привязанные монгольские кони дрожали,
поджимали зады и жались к юртам, дети разбегались.
Выходил Джембулван, высокий, сутулый, сухощавый, с тонкими чертами
красивого, оливкового цвета, лица, одетый в брусничного цвета,
шелковый, с длинными рукавами, халат, поверх которого была застегнута
голубого шелка безрукавка. Его бархатная круглая шапочка с
темно-красным шариком наверху была украшена тремя павлиньими перьями,
- это свидетельствовало о его титуле - хана.
Джембулван, не открывая дверки, заносил свою ногу в красного
сафьяна ичиге через борт открытого автомобиля, плюхался на сиденье, и
его "Пошел, паря !" было сигналом к движению.
Главным визитом было посещение Богдохана в одном из его трех
дворцов, двухэтажных, деревянных домов, выкрашенных в зеленый, красный
и белый цвета, в которых по очереди жил Богдо, в зависимости от
предсказаний лам.
Пока Джембулван совещался с Хутухтой, я допускался в нижний этаж
дворца, где на полках были собраны нужные и ненужные предметы
европейской культуры: граммофоны, пианино, химические аппараты,
хирургические инструменты, коллекции часов, ружья, револьверы,
пистолеты различных времен и конструкций.
Из граммофонных пластинок мне был приказ от Джембулвана - брать
только марши и польки.
Чтобы убить время, я слонялся по двору, заходил в гараж, где
находились три автомобиля с воздушным охлаждением марки "Франклин" и
один Форд с китайским паланкином вместо кузова; и когда мне было
больше не о чем говорить с разодетым в шелка, но в европейских
ботинках с крагами, личным шофером Богдо-хана, я шел в зверинец.
Чтобы дойти до клеток диких зверей, до белого слона и до белых,
необычайной величины, дромадеров, надо было идти по деревянному
тротуару. С двух сторон на меня бросались громадные псы. Они, все
прикованные, стояли на задних ногах, поддерживаемые натянутыми цепями,
из открытых пастей изрыгая страшный лай и пену. Оступиться на тротуаре
было очень опасно.
Город Урга был окружен кучами отбросов. На эту свалку монголы
выносили умерших. Собаки были священными санитарами: по ритуалу
умерший должен быть съеден собаками, если он угоден богам. Собаки
тысячами жили на этих кучах в диком состоянии. По ночам лай этой
тысячи тысяч собак сливался в шум, подобный резкому воющему ветру во
врему морского прибоя. Горе заблудившемуся пешеходу ночью на этой
свалке. Самые крупные экземпляры этих собак-людоедов и были
представлены в этом коридоре.
Довольно часто по дороге домой мы останавливались в деревянном
бревенчатом доме купца-бурята. За чайный стол с самоваром приглашался
и я. Джембулван "приглядывался" к пригожей молодой, "сдобной" дочери
бурята. Мне говорили, что его эти "ухаживания" увенчались успехом. У
нашего автомобиля, за отсутствием батареи, огней не было. По вечерам
Джембулван посещал бурятку на коне.
К молодому монголу, начальнику стражи - "цирику", моему компаньону
по юрте, приходила стройная, грациозная, краснощекая монголка. Их
деловитая, без объятий, без поцелуев и без стыда, любовь вначале меня
шокировала, но потом... превратилась в забавный и волнующий спектакль,
которого я стал дожидаться даже с нетерпением.
Пока монголка оглядывала меня своими нескромными глазами-щелками с
головы до ног, ее любовник перевел мне ее предложение... Соблазн был
велик. Но в моих путешествиях по Азии (Монголии), я встречал безносых
женщин, у которых висел маленький передник, подвязанный за уши и
закрывавший ужасную дыру, которая заменяла разрушенный сифилисом нос.
И только недавно я привез русского доктора К. и подслушал через
войлочные стенки юрты его лекцию Джембулвану об опасности и
последствиях шанкра, а затем денщик вынес ведро с кусками
окровавленной ваты. Я не был уверен в том, что эта монгольская
"газель" не разделяет свое любовное ложе и с нашим шефом.
Я был доволен "новой страницей" моей жизни. Вместо вилки я
подносил пищу ко рту палочками, вгрызался в только раз вскипяченную
ножку барашка и отрезывал кусок от нее моим острым ножом как можно
ближе к моим губам, пил зеленый чай с овечьим жиром и молоком яка,
курил монгольский табак из длинной трубки и, кроме того завел себе
табакерку с нюхательным табаком с тем, чтобы предложить "понюшку"
табака монголу-другу, который в свою очередь даст мне насладиться тем
же из его табакерки.
Я научился приветствовать моих монгольских друзей, выставляя
(протягивая) вперед мои руки ладонями кверху, на которые
приветствуемый клал свои руки, если он чувствовал себя выше меня по
своему положению. Но как бы верх вежливости - он мог подвести свои
руки под мои, желая показать этим, что он признает мое превосходство
над ним. И пока происходил процесс этого "рукоприложения", мы,
промодулировав наши голоса в тонах самых дружественных, мягких и
уважительных, говорили друг другу: "Сайхум байна!..".
Здесь я научился любить монгол. Они, потомки Чингиз-хана,
унаследовали характерные черты, только в обратном смысле их значения:
вместо воинственных, грубых, жестоких победителей-деспотов - предков,
они стали скромными, робкими, миролюбивыми, религиозными, часто
эксплуатируемыми разными обманщиками и самозванцами.
КОРОНАЦИЯ БОГДО-ХАНА
Незадолго до коронации, Унгерн приказал начальнику автокоманды
приготовить автомобиль в виде подарка Богдо-хану. Этот подарок должен
был быть выкрашен в священный для монголов желтый цвет.
Из немногих автомобилей команды был выбран 4-х цилиндровый
Шевролет - выпуска 1916 года, с коробкообразным кузовом и плоской
крышей, а так как при работе его мотора муфточки клапанных толкателей
звенели почти так же, как бубенчики, то автомобиль был назван нами
"табакеркой с музыкой".
Опыта в покраске автомобилей ни у кого не было. Красили,
подкрашивали, закрашивали все в команде, стараясь хоть немного
подравнять грубые мазки кистей, которые упрямо не желали исчезать под
покровом новых мазков. Но автомобиль стал желтым.
Чтобы предстоящая коронация Хутухты получила мировую огласку,
Унгерн отправил застрявшего в Урге писателя Осендовского послом в
Пекин, в иностранную миссию.
- Это мы с вами будем страдать, пересекая Гоби? - спросил меня
тучный, с эспаньолкой и испуганными глазами, Осендовский. Но я ему
сказал, что его повезет прапорщик Л. и что будет не страдание, а
сплошное удовольствие. Они доехали до Харбина благополучно.
Успел ли этот польский профессор-писатель что-нибудь сделать в
смысле международного оглашения об образовании Средне-Азиатской
Империи в Монголии - неизвестно. Вскоре он опубликовал свою книгу:
"Боги, люди и звери", в которой фантастически неправильно описал
некоторых людей, принимавших участие в унгерновской эпопее.
Вторым гонцом за пределы Монголии к атаману Семенову был послан
безногий генерал К-ий. Ему местный фельдшер в Кобдо ампутировал (пилой
плотника) ступни отмороженных гангренозных ног. О его передвижении в
сторону ст. Даурия и о его судьбе там, мы ничего не знали.
До взятия Урги бароном, Монголия была под протекторатом Китая.
Правитель Монголии - живой бог, Хутухта, БогдоТеген, был лишен трона и
по приказанию генерал-губернатора Суй-Шу-Чанг, находился под домашним
арестом в его дворце. Перед последней (третьей) атакой на Ургу, барон
послал гонцов в Тибет к Далай Ламе, призывая его к священной войне для
защиты Желтой Веры. В ответ ему прислали отряд, состоящий из 100
тургутов (воинственное племя). Во время последней атаки на Ургу, этот
же отряд выкрал Богдо-хана из его дворца и умчал в горы. В
благодарность за его освобождение и взятие Урги, Хутухта дал барону
титул хана. Барон же в свою очередь, чтобы еще более склонить монгол
на свою сторону, целью которой было образовать Средне-Азиатскую
Империю для борьбы с большевиками, провозгласил день коронации
Богдо-хана и возвращение ему его отнятого трона. В день коронации вся
дивизия Унгерна растянулась от дворца Хутухты и до центра города, где
возвышался храм Мардари с его 80-футовыми башнями, выстроенными в
тибетском стиле - там хранился трон Гегена. Процессия открывалась
ламами, которые шли парами и несли тугие свертки из леопардовых шкур,
ими они отгоняли богомольцев, бросавшихся под ноги несущим паланкин с
полуслепым, в темных очках, Богдо-ханом. За ними шли 12 пар
телохранителей (гетуи) и 6 флейтистов. Замыкали шествие члены
монгольского правительства, ламы и толпа. Войска взяли на караул.
Оркестр играл монгольский гимн.
Барон на белом коне, с золотой уздечкой, одетый в темнокрасный
шелковый монгольский халат, с Георгиевским крестом на груди и
генерал-лейтенантскими погонами на плечах, произнес речь на
монгольском языке, в которой он напоминал о былой славе монголов,
потомков Чингиз-хана, и закончил ее заверением, что эта слава
воскреснет с восшествием на престол Богдо-Гегена. Церемония коронации
и горячее моление были произведены в храме Мардари. Мне говорили, что
этот религиозный экстаз колоссальной толпы, заполнившей храм и
запрудившей все наружное пространство вокруг него поддерживался
священнослужителями - ламами, которых было 15 тысяч в одной Урге.
Однажды, перед самой Пасхой, я был назначен вспомогательным
шофером для поездки в сторону Кяхты. Шофером автомобиля (Бюик 1918
года) был Николаев, старый колонист города Урги, отец многочисленного
семейства. Он никогда на военной службе не был, а занимался перевозкой
пассажиров от Урги до Калгана на своем автомобиле. Его мобилизовали в
дивизию Унгерна вместе с его автомобилем. Для этой предстоящей поездки
выбрали его, за его знание и опыт в езде по монгольским дорогам; меня
же полковник М. выпросил у Джембулвана только на пару дней, потому что
все шоферы команды были в разгоне. Нашим пассажиром был начальник
Штаба Дивизии, бывший присяжный поверенный г. Владивостока, Ив-ий.
Дорога от Урги на север, в сторону Кяхты, была в очень плохом
состоянии, - это было время распутицы. Мы ехали по узкой долине,
зажатой между рекой Тола с одной стороны и монгольскими гольцами с
другой. Было много препятствий в виде сломанных мостов, разлившихся
ручьев, ям, наполненных грязью, и местами сыпучего песка. Попадались
крутые подъемы, на которые надо было взбираться, повернув автомобиль
задним ( самым цепким) ходом, и даже в этом случае помощник шофера
должен был стоять на подложке автомобиля с большим камнем в руках,
чтобы успеть подложить его под колесо скатывающегося назад автомобиля,
в том случае, если перегруженный мотор внезапно заглохнет.
Довольно часто, прежде, чем переезжать раздувшийся ручей, я
вылезал из автомобиля и шел по воде, выискивая самое мелкое место с
твердым дном. Если вода была выше колпаков на колесах, то мы
обворачивали магнето резиной от разрезанной старой камеры и
отработанные части газа из выхлопной трубы выводили резиновым шлангом
кверху. (Выхлопная труба автомобиля, оставленная под водой, глушит
мотор моментально). Только после всех этих приготовлений Николаев
решался переезжать воду, Немудрено, что к концу второй половины дня,
мы проехали всего около ста верст и остановились у брошенного уртона
(Небольшой поселок, иногда станция для смены лошадей.). Обгорелые
юрты, разбитые глиняные горшки, кирпичи и стекло, брошенные и
втоптанные в грязь, высохшие, потрескавшиеся овечьи шкуры - все это
указывало на недавнее какое-то насилие и разрушение. Весь этот
печальный вид привел нас в настороженно-беспокойное состояние, к тому
же наш автомобиль застрял в грязи. Заднее левое колесо провалилось в
глубокую яму. Автомобиль так круто накренился на левую сторону, что
правое заднее висело в воздухе. Пришлось оставить мотор работать на
малом холостом ходу, потому что перед автомобиля задрался кверху и
было бы очень неудобно крутить заводную ручку, чтобы завести
выключенный мотор. Мы все разошлись по сторонам, ища что-нибудь, чтобы
подложить под утонувшее колесо. Из живых существ в этом гиблом месте
оказался только длинноногий, страшно исхудалый, черный щенок. Он
смотрел на нас издали, но не лаял. За ближайшей полуобгорелой юртой
лицом вниз лежал труп монголки. Я повернул застывшее мертвое тело на
спину. Убитая была молодой и большой. На левой стороне ее лба была
небольшая дыра с обожженной кожей вокруг. Очевидно, выстрел убийцей
был сделан в упор. Ив-ий сказал нам, что отступавшие китайские солдаты
расстреливали монгол беспощадно за поддержку их освободителя "Белого
Хана", барона Унгерна. Вывернутым столбом, который служил для привязи
лошадей, мы подняли автомобиль, но тут же пришлось опустить его назад
в яму, потому что мотор вдруг заглох, и потому, что правое заднее
колесо все еще было над землей, мы вдвоем смогли (включив скорость),
вращая его, завести мотор снова. Пришлось прибавить больше оборотов
мотора, который забурлил. Щенок отбежал еще дальше, а мы
забеспокоились о том, чтобы не остаться без бензина. Пока мы
трудились, поднимая автомобиль, засыпая яму битыми кирпичами, камнями
и кусками войлока от погорелых юрт, день подошел к концу. Огней на
автомобиле не было. Ив-ий решил спать в автомобиле до рассвета. Мы
подняли верх автомобиля, закрыли целлулоидовые боковинки, съели свои
бутерброды и приготовились к ночи. Николаев и я на переднем, а Ив-ий
на заднем сиденье. После краткого обмена мнениями о нашей дневной
поездке, как о медленной и малоудачной, и высказав надежду, что вторая
половина пути будет лучше, мы приготовились ко сну.
Мои высокие сапоги, которые не раз намокали и высыхали, за
прошедший день, жали горевшие ступни ног; на спине, несмотря на
меховую куртку, чувствовался ночной холод ранней весны.
Сон не шел. Кругом была тишина, только изредка тихонько скулил
щенок, но вскоре перестал и шуршал чем-то, где-то невдалеке.
Только утром я согрелся, крутя заводную ручку автомобиля, масло в
картере загустело от мороза. Пока заведенный мотор разогревался, я
обошел уртон в последний раз, чтобы содрать куски войлока с разоренных
юрт на тот случай, если мы опять засядем в грязь. Зайдя за юрту, я
увидел, что щенок, который упирался своими передними лапами в шею
мертвой монголки, сожрал половину ее лица. В омерзении я хотел ударить
собаку камнем, но вспомнил о монгольском похоронном ритуале: мертвые,
угодные богам, съедаются собаками. Невинная жертва мести, монголка,
погибшая насильственной смертью, будет угодна любому богу...
Оставшуюся часть дороги мы проехали без задержек. У деревни Хорал,
пока Ив-ий совещался с командиром полка, мы наполнили бак бензином,
поели горячей пищи в полковой кухне и, подобрав начальника Штаба
Ив-го, тронулись в обратный путь, надеясь проделать его до конца дня,
все еще засветло. Нам сказали, что у деревни есть мост через реку и
что если мы, переехав его, поедем домой по другой стороне реки, то
дорога будет лучше и короче. Мы последовали этому совету, и
действительно дорога, утоптанная караванами, была настолько хороша,
что мы иногда ехали со скоростью 40 верст в час.
Все были в хорошем настроении. Предстоящая ночь - Пасхальная ночь.
Ив-ий сказал нам, что при русском консульстве есть православная
часовня, в которой будет пасхальная заутреня. Там будет вся русская
колония и, конечно, добавил он - он надеется, что все мы встретимся
там опять.
Темы наших разговоров были разнообразные, но все они были бодрые,
веселые и забавные. Ив-ский допытывался у Николаева, как это
случилось, что только один его нос был весь изрыт оспой, в то время
как все его лицо было чисто и гладко и не носило никаких следов этой
болезни. Мы все рассмеялись после того, как медлительный в своей речи
Николаев рассказал нам, как он забыл химический порядок наполнения
батарей-аккумуляторов и, наливая кислоту в воду, вместо того, чтобы
это сделать наоборот, не успел отклониться, когда вскипевшая смесь
брызнула на его нос.
В полдень мы подъехали к довольно широкому, раздувшемуся от
весенних вод, ручью, который впадал в реку Тола. Мы остановились. Я
снял свою меховую куртку и пошел в сапогах в мутную воду. Дно было
твердое. Я сделал шаг вперед и... очутился в яме по пояс в воде.
- Влево, влево! - кричал Николаев. Влево было мелко, но топко. Я с
трудом вытащил ноги и чуть не оставил сапоги в тине. Пришлось идти
вправо от ямы. Усмотрев верблюжьи следы на другой стороне ручья, я
вскоре обнаружил направление линии брода. Осторожный Николаев бросил
мне нарезанные с прибрежных кустов прутья, чтобы обозначить желаемый
переезд, что я и сделал. Только после всего этого автомобиль
благополучно переехал через воду.
Дрожа, я разделся, выжал воду из моей одежды, вылил воду из сапог.
Николаев искал сухих тряпок под передним сиденьем, чтобы я мог
обернуть в них ноги вместо моих мокрых носков. Тряпок не было, но зато
он нашел маленькую электрическую лампочку для автомобильных фар. Мы
обрадовались. Теперь, имея хоть один освещающий передний фонарь, мы
сможем приехать в Ургу даже с темнотой.
Но тут же пришло и разочарование. Лампочка была одноконтактная, а
гнездо в фаре требовало двухконтактный патрон. Нам сразу
взгрустнулось. После некоторого раздумья, Николаев, который считался у
нас в команде хорошим механиком, не сдался и обнадежил нас, сказав,
что разрезав металлическую базу лампочки и зажав тонкую проволоку в
разрез, мы добавим второй нам нужный контакт. Что он и сделал.
Точно радующиеся малые дети у зажженной елки, мы радовались, глядя
на немного тусклую в заржавленном рефлекторе, но все же светящую
лампочку... Мы тогда не знали, сколько этот внезапный успех принесет
нам страданий и горя.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
igorigor
старший унтер-офицер


Зарегистрирован: 19.12.2009
Сообщения: 312

СообщениеДобавлено: Пт Окт 22, 2010 10:56 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Продолжение.
Дорога была ровная и твердая. Мы ехали не останавливаясь со
скоростью 35-40 миль в час. Хорошее настроение продолжалось. Всем
хотелось говорить. Ив-ий рассказал про маловероятный, но
действительный случай, как лама-гадальщик и пророк, разглядывая линии,
трещины и пятна на обожженой косточке совы, предсказал суеверному
Унгерну абсолютную победу во всех его военных начинаниях, но за это
барон должен был послать драгоценные подарки хану подземного царства,
и что вход в это подземелье известен только ему - ламе одному. И как
два казака, по приказанию Унгерна, выпороли бедного ламу ташурами за
то, что он не мог найти этого входа в подземное царство.
В свою очередь Николаев рассказал о группе молодых монгольских
князей, которые захотели учиться автомобильному делу - как управлять,
а также получить знание о работе мотора.
Полковник М-, начальник автокоманды, посоветовавшись с кладовщиком
команды, решил, что князья должны начать школу с самых начальных шагов
- ухода за автомобилем и так как в команде был острый недостаток в
исправных шинах и камерах, то, усадив князей, за отсутствием другого
помещения, в задымленную баню, заставили их клеить латки на камеры и
вставлять резиновые манжеты в пробитые покрышки.
Итак, князья голубой монгольской крови сидели на банных полках и
при свете свечей клеили латки на уже много раз латаных шинах. Вскоре
ученики запротестовали, заявив, что они хотят учиться управлять
автомобилями. Полковник М. сразу же распустил эту школу, сказав, что
вследствие недостатка исправных автомобилей в команде, он не может
рисковать имеющимися на ходу автомобилями для обучения монгол; к тому
же монголы не говорили по-русски. Так неожиданно закончилась
неудавшаяся попытка потомков Чингиз-хана изменить способы передвижения
- вместо коней машинами.
Темнота застала нас недалеко от Урги. Хотя одинокая светящая
лампочка и помогала, но все же скорость нашего передвижения свелась к
15-20 милям в час. Сначала меня стало морозить, а потом, когда мокрая
одежда стала действовать под меховой курткой, как согревательный
компресс, мне стало жарко. - Это пустяки, - думал я, - скоро дом и
сухая перемена. Около 8 часов мы подкатили к дому Штаба. У освещенного
окна стоял маленький, лысый, с усами запорожца, полковник Сипайлов,
подергивая щекой, он возбужденно показывал кому-то в комнате на перед
нашего автомобиля. Ив-ий, поблагодарил нас за благополучную поездку и
поздравив нас с наступающей Пасхой, ушел. Николаев, быстро проехав
пустые улицы, вкатил во двор автомобильной команды. После того, как мы
доложили вкратце наши дорожные приключения полковнику М. и я стал
приготовляться сменить мою сырую одежду на сухую, зазвонил телефон.
Обоих шоферов, привезших начальника Штаба Ив-го, требуют явиться в
штаб немедленно, - сказал капитан Л., принявший приказ из штаба. -
Очевидно, Ив-ий доложил барону о ваших затруднениях в дороге и о том,
как в конце концов поездка выполнила свое задание и окончилась
благополучно. Я уверен, что вы оба получите хорошие наградные к Пасхе,
- добавил он.
Мы, Николаев и я, не имели в этом никакого сомнения. В спешке я
даже оставил мою меховую куртку на своей кровати, и мы быстро зашагали
к штабу.
- Не важно - будут ли это царские серебряные рубли, японские иены
или китайские слитки серебра - все сгодится для покупки пасхальных
подарков для моей жены и шестерых детей, - довольно оживленно
проговорил, отдуваясь, шагавший Николаев.
Как только мы вошли в подъезд, из боковой двери штабного дома
вырвался хорунжий Бур-кий. - За мной! Он гаркнул и, не дожидаясь,
зашагал во внутрь двора. Он шагал высокий, широкоплечий, в папахе и в
монгольском кафтане, с ташуром в руке.
Опешенные, предчувствуя что-то недоброе, мы следовали за хорунжим.
Прошли первый внутренний двор, где стояла большая, белого войлока
юрта, в которой, как мы знали, спал барон, прививавший всем и самому
себе монгольский уклад жизни. Во втором дворе Бур-ий подвел нас к
лестнице, прислоненной к крыше навеса.
- Залезай наверх! - Он крикнул, показывая ташуром на крышу и
шипящим сдавленным голосом:
- Сукины сыны ! (Он не знал, что я офицер, я был в гимнастерке,
без погон). Когда доставить важное донесение от дедушки на фронт -
огней в автомобиле нету, а когда домой к Пасхе - они есть... А?
Мы окаменели. - Наверх! - уже заорал хорунжий и замахал ташуром
так близко к нашим головам, что мы поспешили наверх...
На почти плоской земляной крыше стоял с давно небритым лицом и
грязными погонами артиллерист-фейерверке. Понемногу приходя в себя, мы
начали шептаться. Зашептал и он.
- Будучи дежурным, он проспал тот момент, когда верблюды,
отпряженные от пушек, забрели на священную для монгол землю вокруг
храма Богдо-хана и, потравив и затоптав ее, улеглись на ней. Барон, по
словам фейерверкера, в начале своего правления в Монголии был особенно
внимателен, подчеркивая свое покровительство и любовь к монголам.
Только во время своих вспышек гнева он забывал эти добрые намерения.
Мы вспомнили рассказ Ив-го о ламе, битом ташурами за его ложь о
подземном храме. Поэтому, по мнению артиллериста и наказание ему было
скорее показное. Но все же он сидит здесь уже вторую неделю.
Наступила холодная ночь. Артиллерист спал, накрывшись своей
длинной шинелью. Очевидно он немного привык уже к этому наказанию за
свое недельное пребывание на крыше.
Николаев и я легли с ним рядом. Несколько плоских, высохших и
грязных овечьих шкур, которые валялись на крыше, послужили нам и
подстилкой и покрывалом. Я лежал на спине с закрытыми глазами и думал:
вот мы "без вины виноватые", загнаны на крышу вместо заутрени... Думал
о несправедливости судьбы, о тех страданиях, которые выпали на мою
долю в такой короткий промежуток времени. Точно в полубредовом сне,
передо мной пробегало мое недавнее прошлое.
Разгром красными нашей Южной Оренбургской армии адмирала
Колчака... Мы бежим через Каркаралинские пустыни. Чехарда наших
командиров - генерала Белова сменил атаман Дутов. Дутова заместил
атаман Анненков, Анненков передал нас генералу Бакичу. Все это на бегу
в Китай...
Я выползаю на четвереньках из землянки на китайской земле
навстречу весеннему солнцу. Распухший язык принуждает к молчанию, ноги
полупарализованы, но я оживаю после сыпняка.
Полторы тысячи верст на верблюдах к такому далекому сердцу Азии, к
так манящей и желаемой Урге, где наступит конец скитаниям и начнется
свободная, мирная, "штатская" жизнь...
Арест, и тюрьма в Урге. Тяжелое обвинение. Мы, якобы, остатки
разбитого и отогнанного от Урги отряда барона Унгерна... 104 дня в
монгольской темнице. Взятие Урги Унгерном и наша свобода, но... опять
военная страда.
Наплывала нестерпимая тоска и страх перед неведомым будущим... Я
лежал и старался... не думать ни о чем... Вдруг из-под крыши внизу
раздался страшный человеческий крик, заставивший вскочить нас троих...
Крик перешел в визг по мере того, как удары становились чаще, громче,
сильнее. Мы застыли в ужасе. "Будем ли мы следующими? - пронеслось у
меня в мозгу. - О нет, только бы не это!". Резкий крик перешел в
плачущий, просительный, умоляющий, а затем затих. Только слышны были
глухие голоса. Следующее, что до нас донеслось, это был звук
приставляемой лестницы к нашей крыше. Это согнало нас в кучу, как
пригнанный скот на бойне. Мы обнялись и передавали дрожь друг другу.
На крышу поднялся молодой монгол в мятой шелковой куртке. Он дрожал,
всхлипывал и изредка икал. Его лицо было покрыто полосами грязи, в
одной руке он зажал свою остроконечную шапку с павлиньим пером, а
другая поддерживала его спадающие штаны. Дав ему немного времени,
чтобы успокоиться после порки, Николаев узнал искреннюю исповедь
молодого князя. Барон назначил его представителем группы молодых
монгольских князей, распространявших его новые идеи о восстановлении
независимой, новой, воскресшей Монголии и его призыв к монголам о
помощи людьми и провиантом в борьбе против большевиков. Князю был дан
автомобиль с шофером. Голова вскружилась у обрадованного такой
почестью молодого монгола. Не удержавшись от некоторых соблазнов
жизни, он напился ханшина и "закуражился". Приказав шоферу целый день
ездить по улицам Урги, он сам сидел в обнимку с монголкой, а в другой
руке держал древко с желтым флагом с Чингиз-ханской свастикой на нем.
Приказ взбешенного Унгерна был: "всыпать" провинившемуся князю 50
ударов древком этого самого желтого флага и вытрезвить на крыше. Мы,
Николаев и я, были глубоко уверены в том, что нам тоже не миновать бы
порки ташурами, если бы не было недостатка шоферов в Дивизии... После
порки наказанный не мог сидеть шесть недель.
Рассвет застал нас на ногах, трясущимися от холода. Вся крыша была
покрыта инеем. Внизу на кухне китаец повар разводил огонь. Он вышел и,
точно считая нас, молча посмотрел на нашу жалкую группу, потом
скрылся.
С нашей крыши вид был один и тот же, как вправо, так и влево:
плоские земляные крыши, китайские пагоды, задымленные верхушки юрт. С
гребня нашей крыши была видна часть главной улицы и выходящий на нее
узкий переулок.
Николаев вдруг вздрогнул, вспрянул и заволновался. Вдали на
деревянном тротуаре переулка стояла его жена и шестеро его детей. Они
глядели печально на своего отца, который, стыдясь этой унизительной
формы наказания, сдержанно и застенчиво махал им рукой, а его жена
плакала, платком вытирая слезы.
Когда я отвернулся, чтобы не видеть этой удручающей картины, я
заметил, что китаец-повар украдкой швырял куски хлеба и холодный
картофель к нам на крышу. Он исчез сразу же, услышав чей-то кашель в
соседнем дворе. Фейерверке подобрал картофель и хлеб и, разделив их на
четыре части, сказал:
- Этот китаец-повар хороший парень! Он это делает каждый день.
Вечером он ставит на крышу чайник с горячим чаем. Нам, сидящим здесь,
не полагается ни пищи, ни питья, и если его поймают, то ему не
миновать порки ташурами.
"Какие бывают различные китайцы - промелькнуло у меня в голове.
Китайцы, которые нас, невинных, били, морили и гноили в тюрьме, так не
похожи на этого самоотверженного повара, втихомолку подкармливающего
совершенно чуждых ему белых людей".
Мы ели лежа, закрывшись шкурами. День тянулся. Мы сидели, стояли,
ходили кругами, заглядывали во двор, где жизнь шла своим чередом, и
прятались за кирпичную трубу, как только замечали, что кто-то смотрит
на нас снизу. Нам было стыдно встретиться глазами с кем бы то ни было:
будь то глаза любопытные, насмешливые, сочувственные или угрожающие.
Молодой князь спал, вздрагивая, всхлипывая и вскрикивая во сне. А
мы - в который раз - обсуждали наше несчастье и ругали маленькую
электрическую лампочку.
Вечером семья Николаева опять выстроилась в переулке. Поджав губы,
со скорбным лицом, он помахал им рукой, как бы извещая, что он жив и
все еще на крыше.
Когда стемнело, китаец-повар с ловкостью жонглера поднял на
бамбуковой палке с гвоздем на конце горячий чайник и поставил его на
нашу крышу. Затем он бросил несколько китайских пышек, которые мы
быстро подхватили прежде, чем они скатились вниз. Пили чай по очереди,
обжигая губы, рот и горло - прямо из носика чайника, в надежде
зарядить теплом тело на предстоящий ночной холод. Пышки рассовали по
карманам с тем, чтобы съесть их безопасно под покровом ночи.
Ночью, когда мучительные переживания нашего унизительного ареста
были особенно остры, я думал о бегстве... С крыши на крышу можно было
пройти через весь город, так тесны были одноэтажные постройки в Урге.
Но вспомнил судьбу бежавших "недовольных шестидесяти", зная, что белый
беглец всегда будет выдан монголами, которые это сделают из
благодарности Белому Хану - генералу Унгерну, освободившему их от
китайцев и посадившему их живого бога Ху-тухту снова на монгольский
престол. Я лежал, накрывшись вонючей овчиной, глядел в беззвездное
ночное небо, слушал унылый, протяжный и гулкий вой тысяч и тысяч собак
и думал: когда же будет конец нашему наказанию? Прощал ли барон
кого-нибудь когда-либо и оставлял ли провинившегося без наказания? Ну
да, прощал. Я вспомнил поездку пяти автомобилей на фронт, под Кяхту,
когда все пять "вышли из строя". Несмотря на угрозу Унгерна смертью
Мит-у, если хоть один из пяти не дойдет, Мит-н жив и здоров и по сей
день. Я передал это двум другим, с упованием и надеждой на скорое
освобождение. Николаев угрюмо молчал. По каким-то причинам его семья
больше не появлялась на тротуаре в переулке.
Степан (так звали фейерверкера) пожевал губами, почесался здесь и
там, оглянулся в сторону двора, затем на храпевшего невдалеке князя и
пододвинувшись вплотную к нам двоим, зашептал своим простуженным
голосом, который сипел и шипел как осенний ветер:
- Вы, братцы, новички в нашей Дикой Дивизии. Я же попал в нее у
города Акши, откуда начался захват Монголии бароном. Я участвовал во
всех удачных и неудавшихся налетах, наступлениях, победах и
поражениях. Я знаю, чем "дышит, живет и действует" отряд, его
начальники и сам барон. Но все же мне неоднократно было сказано, что я
не подхожу "по духу" Дикой Дивизии... Как же это подойти? У барона его
дивизия составлена из русских, татар, монголов, бурят, чехар, тургутов
и китайцев. Ими командуют свои офицеры, произведенные бароном из своих
казаков, урядников, старшин. Для них его воля - закон. Японский отряд
был подчинен японскому подполковнику Хироя-ма. Они ушли до взятия
Урги, а чехарский отряд для связи был под командой русского еврея из
Харбина В... Ну куда ж мне было подтасовываться в такую разношерстную,
разноцветную "семью"?..
Обычно флегматичный Степан, вспоминая, оживился и его шепот стал
более беглым.
- Дважды в октябре мы бросались на Ургу и оба раза были отбиты.
Китайский девятитысячный гарнизон Урги был отрезан тысячью верст от
своей родной земли - Китая, и защита города была для него вопросом
жизни или смерти. Он защищался яростно... После отступления, барон
увел свою дивизию в Тирильджу, где и зимовал в гольцах. Страшно
вспомнить это время-Степан замолчал, как будто собираясь с духом,
чтобы передать нам об этом страшном времени.
- Правду надо сказать, что без вины никого никогда не наказывали.
Но для виновных наказания были жестокими: порка ташурами, сиденье на
льду реки, и в то же время надо было поддерживать костер на берегу,
сидение на крышах землянок без воды и пищи... 60 человек офицерского
полка, недовольные Унгерном, бежали на восток... Беглецы проскакали
2-3 дня без преследования, так как их отсутствие было обнаружено
только через двое суток случайно вернувшимся из госпиталя офицером,
который нашел офицерские землянки пустыми. Унгерн послал сотню
тургутов в погоню. Коварные азиаты-тургуты знали как ослабить и
обезвредить безмятежно спавших беглецов: под покровом ночи они угнали
всех офицерских лошадей. Два дня шла перестрелка, окончившаяся смертью
всех 60-ти недовольных офицеров...
Поручика Ч., который травил ядом своих же раненых в санитарном
обозе, чтобы после их смерти присвоить их деньги, барон приказал
пороть три дня ташурами а потом сжечь его живьем. Всей дивизии было
приказано бароном присутствовать на этом кровавом спектакле. Со
связанными ногами и руками за спиной Ч-в был подвешен к дереву над
горящим костром, и со страшными проклятиями и ругательствами Унгерну
медленно умирал этот грешник на огне... Офицер, посланный полковником
Казагранди (Оперировал против красных в районе Улясутая. ) для
установления связи с бароном, не выдержал этого аутодафе и взорвал
себя своей же гранатой.
Степан замолк. Вдруг Николаев так затрясся, что с него сползла
овечья шкура, я ее натягивал на него снова. Его зубы щелкали. Стал
дрожать и я...
Степан, заметив как он смертельно нас напугал своим рассказом,
молчал...
Рассветало. Николаев откатился от нас в сторону. Из-под овечьей
шкуры были слышны его рыдания, постепенно перешедшие в всхлипывания и
вздохи. Потом он стал недвижим, как мертвец... А я, от отчаяния и
безграничного горя своего, готов был завыть так же, как выли тысячи
собак на свалке, города Урги...
Последующие несколько дней были без перемен. Изнуренные от
нервного потрясения, холода и голода, выговорившись, мы покорились
нашей судьбе и апатично ждали ее решения.
Шестой день начался каким-то необыкновенным движением и суетой на
улице внизу. Мы слышали шум автомобильных моторов, звуки катящихся
колес, то ли пушек, то ли тяжелых фургонов, громкие голоса вестовых на
скачущих галопом лошадях и ездовых, подгонявших своих, так характерно
"клекающих" при беге рысью, верблюдов.
Было ясно, что мимо прошел какой-то большой военный отряд, после
чего стало так тихо, что до нас четко доносились временами визгливые
нотки разговора китайцев внизу на кухне.
Этот день был богат новостями. В полдень во дворе послышалось
цоканье копыт кованой лошади, и к моему удивлению и моей крайней
радости, почти у самой крыши появилось лицо Джембулвана в его
бархатной шапочке с павлиньими перьями. Сидя на своей рослой лошади,
он оглядел меня печальным взглядом и вдруг обрадовал меня коротким
приказом:
- Паря, поедешь за Гегеном-Хутухтой на Керулен! Потом он
повернулся к подошедшему справа к его лошади коменданту Штаба,
хорунжию Бур-у. - Никто, - хорунжий грозил пальцем в воздухе, - никто
не смеет отменить наказание, данное дедушкой, кроме... кроме его
самого, а он отправился сегодня с дивизией под Кяхту. Джембулван
повернулся ко мне, глаза его сузились.
- Слезай, паря! Я буду ответный!.. - и повернул своего скакуна так
круто, что Бурд-ий быстро прижался к стенке юрты.
Потом я бежал на непослушных ногах, задыхаясь от охватившей меня
радости свободы - неописуемой радости, радости понятной только
освобожденному узнику, и которая вот уже в третий раз обласкала меня в
моей молодой жизни. (Одиночное заключение в Таганской тюрьме в Москве
в 1919 году, 104 дня в монгольской тюрьме - 1920-21 г. и арест на
крыше в Урге - 1921 г.).
Потом, в нашем шоферском общежитии, я жадно хлебал горячие щи,
слушая сочувствия других и новости в команде. Потом, в дымной, но
уютной жаркой бане, смывал следы недельного пребывания на крыше и
липучую вонь овчины.
На следующее утро я выехал из Урги. Со мной в автомобиле было двое
лам и семифутовый монгол-цирик (солдат). Они все раньше никогда не
ездили в автомобиле - огненной телеге - и на всякий случай захватили с
собой седла.
Наша цель поездки была встретить Гегена-Хутухту около монастыря на
Керулене и привезти его в долину у священной рощи, где будет совершен
ритуал божественного поклонения ему кочующих в этой области монгол.
После пяти часов езды по довольно хорошо утрамбованной караванами
степной дороге, мы увидели небольшое пыльное облачко на горизонте,
которое быстро приближалось к нам навстречу. Мы остановились.
Подкатила четырехколесная безрессорная повозка с паланкином.
Никакой упряжки не было. Поперек переднего конца дышла колесницы был
прикреплен саженный шест, который был в руках четырех монгольских
всадников.
Живой бог - Хутухта, в желтом шелковом халате, с обшитыми мехом
рукавами, увешанный четками, был поднят ламами и посажен ко мне в
автомобиль.
Я приложил руку к фуражке, отдавая ему честь. Он же, улыбаясь, с
поспешной готовностью приложил свою руку к виску. Я заметил следы оспы
на его лице. Спокойные приветливые глаза светились мудростью. Я чуть
услышал его "Сайхум байна!".
Что-то детское, веселое и извиняющееся блеснуло в его улыбке и
глазах, когда заторопившийся, запыхавшийся лама принес из колесницы
большой золотой таз к нам в автомобиль. Я не знал, для чего был этот
таз, но судя по многим радостным восклицаниям антуража бога, он был
каким-то нужным сосудом.
Кроме Хутухты в автомобиль уселись трое лам, и мы были готовы
начать путешествие.
Как только я завел автомобиль, он, будучи без глушителя, сначала
выстрелил, а потом так зарокотал, что смертельно испуганные лошади
рванулись в стороны, точно их сдунуло каким-то смерчем. Они
подпрыгивали, становились на дыбы, бросались на передние ноги, чтобы
подбросить в воздух задние, крутились и метались... Но ни один всадник
не вылетел из седла, только упали и покатились их остроконечные шапки.
И, как бы в одобрение и похвалу этим лихим всадникам, я услышал сзади
добродушный, мягкий, довольный смешок Хутухты.
Катили быстро по дороге, которая шла степью. Изредка приходилось
брать между колес норы торбоганов и сбавлять скорость, чтобы не
наехать на диких коз, которые упрямо перебегали дорогу впереди нас,
вместо того чтобы умчаться в сторону необъятных лугов.
Седоки сзади молчали. Для них скорость автомобиля была чем-то
новым. Монголы любят быстроту своих передвижений. На лошадях они
скачут. Тут они переживали эту неиспытанную ими прежде скорость. Это
новое ощущение и видимость этой скорости были им приятны. Я судил это
по тем коротким восторженным цоканьям, горловым восклицанием, которыми
они обменивались.
Путешественнику по Монголии кажется, что вся эта необъятная,
зеленая, до самого горизонта раскинувшаяся, степь людьми необитаема.
Но стоит автомобилю остановиться, как точно из-под земли появляются
одиночки и даже небольшие группы монгол, которые держатся на
безопасном для них расстоянии и смотрят на вас молча. Они, оставаясь
невидимыми, наблюдают за всем, что совершается на их земле, и с такой
же быстротой эта весть о случившемся передается от юрты до юрты, от
поселения до поселения, от уртона до уртона... И вы можете быть
уверены, что не зависимо от того, где будет ваша следующая остановка,
там вас тоже встретят зрители-монголы. Мы, русские, называли это -
монгольский телеграф. Очевидно, он работал вовсю теперь, во время
нашего движения. Насколько хватал глаз, с обеих сторон дороги, от
самого горизонта были видны скачущие наперерез нашему автомобилю
монголы. Те, которые успевали опередить нас, бросались на землю и
лежали распростертыми, пока Хутухта не проносился мимо. Один из этих
скачущих пилигримов пытался даже состязаться в скорости с нами. Чтобы
подбодрить его, я сбавил скорость. Скосив глаза, я видел вначале
небольшую с раздутыми докрасна ноздрями голову лошади и изумительно
быстрые выбрасывания ее передних ног. Я еще замедлил ход, она
продвинулась вперед; мохнатая, казалось она вся вытянулась в беге,
бросая комки земли из-под копыт и неся на себе довольно крупного, в
красном халате, с непокрытой стриженой головой ламу. Он стоял на
стременах вполоборота, лицом в сторону мчавшегося автомобиля. Дав ему
возможность взглянуть на Гегена, я увеличил скорость и под довольно
оживленные победоносные восклицания - "Бохко арат, бохко!" моих
пассажиров, мы оставили ламу в облаке пыли далеко позади. На ночь мы
остановились среди гор в долине. Вдоль реки были видны белые юрты.
Одна из них была на деревянном помосте и украшена разноцветными
лентами. К ней-то я и подкатил своего божественного пассажира -
Хутухту. В центре юрты, отведенной мне, уже горел костер, на котором в
котле варилось мясо. Лама и молодой послушник накормили меня ужином,
состоявшим из баранины с рисом. Тут же был высушенный на солнце овечий
и козий сыр. Все это я запивал зеленым чаем с молоком яка и закончил
урюком и убенами.
После моей голодовки на крыше, этот обильный ужин просто
"распростер" меня на войлочной подстилке. Я закрыл усталые глаза.
Пахло войлоком, лошадиным потом и чем-то копченым, но поверх этих
запахов - и побеждая их - через открытый полог юрты плыл ночной,
слегка дурманящий аромат полевых цветов и трав... Это последнее меня и
усыпило...
Я проснулся с восходом солнца, вышел из юрты и... остолбенел. Вся
долина была покрыта юртами и монголами.
Мне представилось словно я очутился в стане древнего Чингиз-хана,
с той только разницей, что здесь не было ни воинов, ни оружия, ни
диких криков и насилия.
Я шел точно во сне, среди белоснежных юрт, которые, как круглые
шапки гигантских грибов, усеяли зелень долины, и среди них колоритные
группы мирных, дружественных и набожных монгол. Они, спешившись,
сидели на корточках, сняв свои остроконечные шапки, курили свои
длинные трубки и внимательно слушали наставления ламы. Он, увидев
меня, понес навстречу мне свои, вытянутые вперед ладонями кверху, руки
на которые я положил свои. Затем мы обменялись табакерками и, сделав
вид, что "понюшка табака" - свершилась, вернули их друг другу. Этот же
лама указал мне на другую сторону реки, говоря, что там скоро начнутся
скачки на верблюдах.
Я никогда еще не видел этого увлекательного зрелища и кстати хотел
проверить такой малоизвестный и маловероятный слух о том, что скачущий
верблюд выбрасывает свои длинные ноги во все стороны, только не
вперед.
Поэтому я решил непременно отправиться через реку, как только
заправлю автомобиль для обратной поездки в Ургу.
Проходя через небольшую лужайку у самой рощи, я наткнулся на -
"цветник" - на группу монгольских, с подрумяненными лицами, женщин, в
ярких, разноцветных, шелковых дели-халатах, с серебряными украшениями
в их тяжелых косах, в цветных гутулах с острыми, кверху задранными
носками. Все они были настолько красочны, что я, глядя на них,
залюбовался ими.
Очутившись в фокусе стольких женских глаз, я даже почувствовал
какую-то легкую волну приятного смущения. Но все же не спускал с них
глаз, стоял и... улыбался.
Они же в свою очередь уже, очевидно, зная мою роль водителя
"мохортырга", который привез их лучезарного Хутухту, кричали мне хором
и вразбивку: "Сай-хут байна!". И потом, почти что тем же хором,
смеясь, убеждали в чем-то молодую смуглолицую монголку. Из-под ее
круглой, малинового цвета, шапочки выбивалась и лежала на ее лбу
серебряная челка: серебряными галунами была расшита голубая грудь ее
дели, закрытая рядами многоцветных бус. Она шла ко мне, улыбаясь всем
своим широким, смуглым, в румянце, лицом и, как маленькая радуга,
приблизилась и протянула мне свои руки в длинных, красного шелка,
рукавах, на которые я с поклоном возложил свои... и вдруг я вздрогнул.
Она больно ущипнула у локтя мою руку и, сверкая озорными глазами,
звонко рассмеялась. Возбужденный, смеялся тоже и я... И не мог отнять
своих рук, - края рукавов моей куртки были зажаты в ее смуглых
кулачках, а она продолжала смеяться возбужденно, отрывистым серебряным
смехом, который звучал в моих ушах, как щелканье соловья.
Мои восторженные, а потом - и вдруг - "размякшие" глаза дали ей
знать о ее силе и власти надо мной. Она стала серьезной, ее
щелки-глаза вдруг округлились и в потемневших зрачках прочел я
вызов...
Я опешил. В ответ на этот зов - остаться? А как же? Я перевел
глаза на ту сторону реки. Там я увидел уже скачущих монгол-подростков
на молодых верблюдах. В досаде на этот момент, требовавший внезапного
решения, я, презирая себя за свою виноватую улыбку, ушел... ушел,
пообещав вернуться.
Расспрашивая про скачки и про место переправы на другую сторону
реки, я немного задержался. Когда я вошел в мою юрту, в углу, на
войлочной подстилке, на которой я спал прошедшую ночь, сидела
улыбающаяся монголка. Возле нее лежала малиновая шапочка с серебряной
челкой. Я не пошел на скачки.
Перед отъездом я снова прошел по стану. У плотно завешенного входа
юрты Хутухты двое пожилых лам в желтых шелковых полу-кафтанах,
принимали "хатуки" - подношения от коленопреклонных богомольцев.
Стопка из этих голубых шелковых платков уже доходила до пояса
ламы, а он взамен касался лба пилигрима красной кистью шелкового
каната, конец которого скрывался в юрте и, как предполагалось, был в
руке самого живого бога - Гегена.
Солнце было уже высоко. Словно падающие серебряные бусы,
доносились трели жаворонков из поднебесья. Я почувствовал радостный
душевный подъем, точно я попал в какую-то удивительную волну, - она
захватила и несет, передавая мне от этих восторженно-набожных,
преисполненных благоговением почти до религиозного экстаза, монгол
желание "весь мир заключить в мои объятия".
Это все было, как чудный сон. И вдруг... мрачная мысль взметнулась
в голове.
Что-то ожидает меня в Урге? И я вспомнил, как хорунжий Бур-ий
предостерегал: "Никто", - он грозил пальцем в воздухе, - "никто не
смеет отменить наказание, данное дедушкой, кроме... кроме него
самого".
В мрачном настроении я возвращался в Ургу; я не знал, нужно ли
будет мне сесть снова на крышу и ждать личного распоряжения барона о
моем освобождении из-под ареста? Или, я снова поступлю в полное
подчинение Джембулвану и, под его защитой, останусь на свободе?
Со мной ехал стриженный, сухенький, обвешанный четками, в красном
халате, лама. Я обещал довезти его до монастыря, расположенного в
10-15 верстах к западу от Урги.
Сначала он сидел молча, перебирая четки, но монотонно жужжащий
автомобильный мотор, очевидно, вызвал в нем желание к песнопению. Его
приятный, хрипловатый голос изредка, переходил в высокие ноты фальцета
и пение его напоминало "йодлинг" альпийских пастухов...
Это действовало успокоительно на меня и я переключился от
подавленного настроения к бодрому, уверяя себя, что, несмотря на все
временные несчастья, выпавшие на мою долю, впереди у меня еще много
лет "ковать свою фортуну".
С последних холмов, окружающих долину реки Тола, показалась широко
раскинувшаяся Урга. Среди низких построек, выделялся двухэтажный,
темно-красного цвета дом Русского Консульства. В нем, как на малом
острове, среди бушующего океана, за все время упорных боев за Ургу,
укрывалась группа русских, титулованных беженцев. Причиной их
безопасности послужило то, что здание было в версте от города, по
дороге к китайскому пригороду Маймачен и то, что в нем все еще жил
русский консул.
Абсолютное невмешательство этой группы в дело нашего освобождения
из тюрьмы, очевидно, послужило доказательством их лояльности к
китайским властям и их не трогали... Я ехал не торопясь, навстречу
моему, такому неизвестному и, возможно, к такому грустному будущему. В
моих мыслях, неотступно, был барон. Кто он был? Он не был сумасшедшим.
Там, где приходилось проявить нормальные человеческие чувства - они у
него были! желание внимания, влюбчивость, ревность. После взятия Урги,
в Консульстве был парадный обед, на котором присутствовал барон. Как
мне передавали, он сидел рядом с женой бывшего вице-губернатора города
О.
Нетерпевший, по его собственным словам "баб", он молчал и вел себя
конфузливой букой, пока умница, черноокая аристократка, не приручила
его своими разговорами о буддизме, его легендах, ритуалах и популярных
сказаниях.
Барон оживился, повеселел и, в свою очередь, говорил о переселении
душ, о том, как он прислушивался к шуму ветра в лесу и в траве, о том,
как он наблюдал полет птиц и вслушивался в их крики и все это, вошло в
его мышление для самосовершенствования наряду с христианством.
Слева, рядом с бароном, сидел его любимец, есаул Кучутов -
сорвиголова, весельчак и обладатель приятного и мощного баса. Когда-то
регент Иркутского архиерейского хора уверял, что только отсутствие
сценической внешности препятствует Кучутову заменить Шаляпина. У
певца-бурята было торсо циркового атлета, длинные, до колен руки и
короткие, кривые ноги. Дима не горевал над своей внешностью; из
бывшего молодого Иркутского дантиста он превратился в лихого
наездника-казака. Он, вместе с Тубановым, во время атаки на Ургу,
ворвались во дворец и вынесли на руках Хутухту и, поддерживая своими
могучими руками живого бога за его талию, между своих скакунов, умчали
его на священную гору Богдо-ул...
За этот подвиг, Богдохан дал им обоим звание гунов (князей) и по
арабскому коню из своих конюшен.
По настойчивым просьбам присутствовавших на обеде, Дима, под
мастерски подобранный и также мастерски сыгранный, аккомпанемент на
рояле вице-губернаторши, спел застольную. Унгерн был заметно очарован
хозяйкой, а она, в свою очередь, своими гостями, в частности, бароном
и певцом, Димой.
Говорили, что барон потом часто передавал поклоны, через Диму,
баронессе А., а тот, передавая поклоны, очевидно, не забывал себя,
напевая любовные мотивы и... "переиграл".
Однажды вечером, Унгерн, объезжая сторожевые посты, остановился у
Консульского дома; вдоль ряда привязанных, оседланных лошадей, он
усмотрел буланого, арабского коня, который, переступив повод передней
ногой, запутался в нем так, что себя стреножил и стоял с своей мордой
низко притянутой к своей передней ноге.
А из окон второго этажа, Димин сладкий голос, под аккомпанемент
рояля, слал в душную Монгольскую ночь призыв: "О милая, доверьтесь
мне...".
Взревновавший барон послал наверх, сопровождавшего его, дежурного
офицера по гарнизону с приказанием - есаулу Кучутову, за небрежность к
казенному имуществу (коню), немедленно сесть на крышу.
Напрасно Дима уверял, что его араб находится на подножном корму в
табунах и что запутавшийся конь не его, а Тубанова, все же он
переночевал на крыше...
Как только я въехал в Ургу, какая-то перемена привлекла мое
внимание: обыкновенно занятые скамейки, свободными от нарядов,
солдатами перед Комендантским Управлением, были пусты; самого
Коменданта, полковника Сипайлова, дом, рядом, был заперт и оконные
шторы спущены; беговая двуколка, на которой этот стареющий,
полковник-щеголь, в синем, мехом опушенном кафтане, пускал, полной
рысью, чистокровного жеребца по улицам города, была прислонена,
оглоблями кверху, у конюшни... Многие китайские лавки были закрыты...
Редкие прохожие смотрели на мой автомобиль и на меня с какими-то
настороженно-вопросительными взорами, точно спрашивая: "Кто ты и
откуда?".
Переехав Ургу, я ссадил ламу, в верстах 10-ти к западу, у его
монастыря. Там же я встретился с санитарным обозом.
На передней телеге, с лицом белым как мел, лежал с забинтованной
ногой, доктор К. Ко мне подошел фельдшер, сопровождавший этот обоз с
ранеными и попросил меня довезти, страдающего от тряски в телеге,
доктора и его самого в Ургу. Я знал фельдшера Струкова, он сидел
вместе со мной в тюрьме, и, конечно, согласился.
Я ехал медленно назад в город, чтобы дать себе возможность
выслушать все то, что мне говорил, сидящий со мной на переднем
сидении, фельдшер:
"Унгерн рассчитывал на дополнительную мобилизацию среди русского
населения на пути его дивизии к Кяхте. Каково же было его изумление,
когда первые две русские деревни, к которым он подошел, оказались
пустыми.
Разгневанный барон приказал сжечь всю, оставленную населением,
деревню. Из крайней избы, спасаясь от дыма и огня, вылез, кланяющийся
в пояс, седобородый старик. Унгерн приказал подарить ему лучшую избу -
в следующей деревне; она оказалась тоже пустой, но ее не жгли, только
для того, чтобы дать старику хороший выбор.
Красные, давно поджидавшие наступление барона, выставили 50-ти
тысячную армию для его встречи. Хотя Унгерн и знал о таком численном
превосходстве красных, но он, все же, решил прорваться в Троицкосавск
и Кяхту, где, по донесениям, было сильное белое "подполье".
В первом же бою, артиллерия красных, собранная со всего Иркутского
Военного Округа и Забайкалья, картечью расстреляла значительную часть
конницы барона, отбив его дерзкую атаку. Сам барон был ранен в
ягодицу.
- Дура, пуля - нашла же место, - ругался он, сидя боком в седле.
Дивизия, под давлением красных, отступила в гольцы к востоку,
открыв дорогу на Ургу для большевиков.
Эта крупная неудача имела большие последствия. Обходя ночью
бивуак, Унгерн увидел раненых, лежащих рядами на траве, в то время
как, врач спал в палатке. Взбешенный барон вбежал в палатку и одним
ударом ташура сломал ногу спящему...", - Струков кивнул головой назад
на полулежащего на заднем сиденьи доктора К.
- После этого, барон спохватился и вдруг пообещал больше не пороть
своих "трусливых овец - офицеров". Но было поздно... "Трусливые овцы"
набрались храбрости и, в одну темную ночь, открыли пулеметный огонь по
палатке, правой руки барона, Генерала Резухина. Генерал был ранен и, в
то время как, его адьютант перевязывал его рану, один из офицеров,
бывшей Оренбургской армии, не могший простить Резухину расстрел
полковника Дроздова, (См. "В Монгольской тюрьме".) выстрелом в
затылок, убил его наповал. - В двадцати верстах к востоку, где стояла
другая полудивизия, заговорщики употребили тот же прием "ликвидации"
барона. Из-за темноты, пулеметный огонь, ошибочно, изрешетил палатку
вестовых.
- Барон выбежал, вскочил на своего коня и поскакал под защиту
тургутской сотни.., за ним гнался сотник М. и, по его словам, стреляя
по Унгерну кричал: - Остановись, дурак, трус...
Тургуты сочувствовали заговору; они, молча, навалились на барона
и, связав его, уготовили самую страшную для Унгерна меру наказания -
оставили его связанным на дороге, где он и был подобран разведкой,
наступающих красных.
Барона возили по улицам г. Иркутска в клетке на телеге - напоказ
жителям.
На суде над ним в Ново-Николаевске, Унгерн держался вызывающе и,
если не молчал, то ругал своих судей, пытавшихся допрашивать его о его
"преступных планах".
Там же он и был расстрелян...".
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 5735
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Ноя 28, 2010 12:27 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Генерал Молчанов о бароне Унгерне

Он был странным человеком. Люди, видимо, его любили, не знаю, за что. Возможно, он был жестоким по отношению к своим людям, к своим бойцам, но, насколько мне известно, не по отношению к окружающему населению. Он требовал исключительно строгой дисциплины. Я слышал, что у него были какие-то камеры пыток. Но когда я впоследствии был на станции Даурия, я не нашел никаких следов каких-либо пыток или иных методов, которые, как говорили, он применял. Я провел на станции Даурия целую неделю, когда сражался там с красными, и искал эти камеры пыток, но не мог их найти. Его офицеры говорили, что он был очень строгим, но в то же время очень заботился о своих людях. И мне кажется, что если бы он был таким уж зверем, то его бы, наверное, прикончили. Я согласился сотрудничать с ним и принять его под свое командование, если он будет ежедневно являться ко мне и отчитываться, что он сделал за день.

Генерал Викторин Молчанов. Из книги ПОСЛЕДНИЙ БЕЛЫЙ ГЕНЕРАЛ.

“Золотое знамя победит красную тряпку” - любил повторять барон.

Цитаты Унгерна:


Цитата:
В моих жилах течет кровь Аттилы, гуннов, германцев и венгров. Один из наших сражался вместе с Ричардом Львиное Сердце и погиб под стенами Иерусалима. В битве при Грюнвальде пали двое из нашей семьи.

Цитата:
Мы, и только мы, можем вернуть законного хозяина земли русской на престол. Больше это сделать некому. Москва будет нашей!

Цитата:
Против убийц я знаю только одно средство — смерть!

Цитата:
Мое призвание — война!

Цитата:
Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями, а все их имущество конфисковывать!

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 5735
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Янв 07, 2011 10:56 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Унгерн фон Штернберг глазами Врангеля

Такие типы (как барон Унгерн фон Штенберг - прим.), созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни. Обыкновенно, потерпев крушение, они переводились в пограничную стражу или забрасывались судьбою в какие-либо полки на Дальневосточную окраину или Закавказье, где обстановка давала удовлетворение их беспокойной натуре.
Из прекрасной дворянской семьи лифляндских помещиков, барон Унгерн с раннего детства оказался предоставленным самому себе. Его мать, овдовев, молодой вышла вторично замуж и, по-видимому, перестала интересоваться своим сыном. С детства мечтая о войне, путешествиях и приключениях, барон Унгерн с возникновением японской войны бросает корпус и зачисляется вольноопределяющимся в армейский пехотный полк, с которым рядовым проходит всю кампанию. Неоднократно раненый и награжденный солдатским Георгием, он возвращается в Россию и, устроенный родственниками в военное училище, с превеликим трудом кончает таковое.
Стремясь к приключениям и избегая обстановки мирной строевой службы, барон Унгерн из училища выходит в Амурский казачий полк, расположенный в Приамурье, но там остается не долго. Необузданный от природы, вспыльчивый и неуравновешенный, к тому же любящий запивать и буйный во хмелю, Унгерн затевает ссору с одним из сослуживцев и ударяет его. Оскорбленный шашкой ранит Унгерна в голову. След от этой раны остался у Унгерна на всю жизнь, постоянно вызывая сильнейшие головные боли и, несомненно, периодами отражаясь на
его психике. Вследствие ссоры оба офицера вынуждены были оставить полк.
Возвращаясь в Россию, Унгерн решает путь от Владивостока до Харбина проделать верхом. Он оставляет полк верхом, в сопровождении охотничьей собаки и с охотничьим ружьем за плечами. Живя охотой и продажей убитой дичи, Унгерн около года проводит в дебрях и степях Приамурья и Маньчжурии и, наконец, прибывает в Харбин. Возгоревшаяся Монголо-Китайская война застает его там.
Унгерн не может оставаться безучастным зрителем. Он предлагает свои услуги монголам и предводительствуя монгольской конницей, сражается за независимость Монголии.
С началом Русско-Германской войны Унгерн поступает в Нерчинский полк, и с места проявляет чудеса храбрости. Четыре раза раненный в течении одного года, он получает орден Св. Георгия, Георгиевское оружие и ко второму году войны представлен уже к чину есаула.
Среднего роста, блондин, с длинными, опущенными по углам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной. Это не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только совершенно не знает самых элементарных уставов и основных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внешней дисциплины и против воинского воспитания, - это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн-Рида. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу, среди казаков сотни, ест из общего котла и, будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека совершенно от них отрешившегося. Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешний офицерский облик. В нем были какие-то странные противоречия: несомненный, оригинальный и острый ум и, рядом с этим, поразительное отсутствие культуры и узкий до чрезвычайности кругозор, поразительная застенчивость и даже дикость и, рядом с этим, безумный порыв и необузданная вспыльчивость, не знающая пределов расточительность, и удивительное отсутствие самых элементарных требований комфорта.
Этот тип должен был найти свою стихию в условиях настоящей русской смуты. В течение этой смуты он не мог не быть хоть временно выброшенным на гребень волны и с прекращением смуты он также неизбежно должен был исчезнуть.

Врангель П.Н. Записки. Кн.1 // Пётр Врангель. Главнокомандующий. М., 2004

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Масловъ
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 29.05.2009
Сообщения: 2283

СообщениеДобавлено: Вт Фев 21, 2012 9:43 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Барон Унгерн фон Штернберг. Приказ №15.

Image


Мая 21 дня н. ст. 1921 г. г. Урга

Я — Начальник Азиатской Конной Дивизии, Генерал-Лейтенант Барон Унгерн, — сообщаю к сведению всех русских отрядов, готовых к борьбе с красными в России, следующее:

§ 1. Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии особенностью государственных начал. Пока не коснулись России в ней по ее составу и характеру неприменимые принципы революционной культуры, Россия оставалась могущественной, крепко сплоченной Империей. Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд. Народ, руководимый интеллигенцией как общественно-политической, так и либерально-бюрократической, сохраняя в недрах своей души преданность Вере, Царю и Отечеству, начал сбиваться с прямого пути, указанного всем складом души и жизни народной, теряя прежнее, давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта с царями-самозванцами к анархической революции и потерял самого себя. Революционная мысль, льстя самолюбию народному, не научила народ созиданию и самостоятельности, но приучила его к вымогательству, разгильдяйству и грабежу. 1905 год, а затем 1916-17 годы дали отвратительный, преступный урожай революционного посева — Россия быстро распалась. Потребовалось для разрушения многовековой работы только 3 месяца революционной свободы. Попытки задержать разрушительные инстинкты худшей части народа оказались запоздавшими. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца. Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно — законный хозяин Земли Русской ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ, видевший шатанье народное и словами своего ВЫСОЧАЙШЕГО Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского.

§ 2. Силами моей дивизии совместно с монгольскими войсками свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооруженные силы, оказана посильная помощь объединению Монголии и восстановлена власть ее законного державного главы, Богдо-Хана. Монголия по завершении указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против Красной армии в советской Сибири. Русские отряды находятся во всех городах, курэ и шаби вдоль монгольско-русской границы. И, таким образом, наступление будет происходить по широкому фронту (см. п. 4 прик).

§ 3. В начале июня в Уссурийском крае выступает атаман Семенов, при поддержке японских войск или без этой поддержки.

§ 4. Я подчиняюсь атаману Семенову.

§ 5. Сомнений нет в успехе, т. к. он основан на строго продуманном и широком политическом плане. По праву, переданному мне как военачальнику, не покладавшему оружия в борьбе с красными и ведущему ее на широком фронте, ПРИКАЗЫВАЮ начальникам отрядов, сформированных в Сибири для борьбы с Советом Народных Комиссаров:

1. Начальникам малых отрядов, существующих отдельно и готовящихся к борьбе, подчиняться одному командующему сектором, который и объединяет действия отдельных отрядов. Неподчинение повлечет за собой суровую кару.

Примечание. Отряды численностью до 150 человек, не считая нестроевых и семьи, при приближении на 40 верст к другим отрядам должны объединиться в своих действиях под общей командой единоличного начальника; отряды численностью 150-300 чел. — в 100-верстном радиусе; отряды численностью в 300-500 чел. — в 200-верстном радиусе. Отрядам, не оставлявшим борьбы с красными и имеющим старую организацию, руководствоваться своими распорядителями.

2. Установить связь между боевыми единицами и действовать по общему плану, сообразуясь с временем и направлением начавшегося наступления (см. п. 4 прик).

3. При встрече действующих отрядов численностью более 1000 чел. с отрядами одинаковой или большей численности, действующими против общего врага, подчинение переходит к начальнику, который вел непрерывную борьбу с советскими комиссарами на территории России, причем не считаться с чином, возрастом и образованием. Примечание. Пункту 3-му настоящего приказа подчиняются и командующие секторами.

4. Выступление против красных в Сибири начать по следующим направлениям: а) Западное — ст. Маньчжурия; б) на Монденском направлении вдоль Яблонового хребта; в) вдоль реки Селенги; г) на Иркутск; д) вниз по р. Енисею из Урянхайского края; е) вниз по р. Иртышу. Конечными пунктами операции являются большие города, расположенные на магистрали Сибирской ж. д. Командующим отдельными секторами соображаться с этими направлениями и руководствоваться: в Иркутском направлении директивами полк. Казагранди, в Урянхайском — атамана Енис. Каз. войска Казанцева, в Иртышском — есаула Кайгородова.

5. Командующие секторами назначают срок для общего выступления всех Отрядов под своим руководством. Пока, за дальностью расстояния, я лишен возможности карать, а потому на ответственность командующих секторами и командиров отрядов возлагается прекращение всяких трений и разногласий в отрядах (рыба с головы тухнет). Помнить, что поколения будут благословлять или проклинать их имена.

6. Заявить бойцам, что позорно и безумно воевать лишь за освобождение своих собственных станиц, сел и деревень, не заботясь об освобождении больших районов и областей. Считать такое поведение сохранением преступного нейтралитета перед Родиной, что является государственной изменой. Такое преступление карать по всей строгости законов военного времени.

7. Подчиняться беспрекословно дисциплине, без которой все, как и раньше, развалится.

8. При мобилизации бойцов пользоваться их боевой работой, по возможности, не далее 300 верст от места их постоянного жительства. После пополнения отрядов нужным по количеству имеющегося вооружения кадром новых бойцов, прежних, происходящих из освобожденных от красных местностей, отпускать по домам.

9. Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковывать.

10. Суд над виновными м. б. или дисциплинарный, или в виде применения разнородных степеней смертной казни. В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России помнить, что по мере совершенного упадка нравов в России и полного душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь одна — смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия изменились. Нет «правды и милости». Теперь должны существовать «правда и безжалостная суровость». Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем. Ярости народной против руководителей, преданных слуг красных учений, не ставить преград. Помнить, что перед народом стал вопрос «быть или не быть». Единоличным начальникам, карающим преступников, помнить об искоренении зла до конца и навсегда и о том, что справедливость в неуклонности суда.

11. На должности гражданского управления в освобожденных от красных местностях назначать лиц лишь по их значению и влиянию в данной местности и по их действительной пригодности для несения службы этого рода, не давая преимущества военным, не считаясь при назначении с бедственным состоянием и прежним служебным положением просителя.

12. За назначение несоответствующих и неспособных лиц ответственным является начальник, сделавший назначение.

13. Привлекать на свою сторону красные отряды, особенно из разряда мобилизованных, и рабочие батальоны.

14. Не рассчитывать на наших союзников-иностранцев, переносящих подобную же революционную борьбу, ни на кого бы то ни было. Помнить, что война питается войной и что плох военачальник, пытающийся купить оружие и снаряжение тогда, когда перед ним находится вооруженный противник, могущий снабдить боевыми средствами.

15. Продовольствие и др. снабжение конфисковывать у тех жителей, у которых оно не было взято красными. У бежавших жителей брать продовольствие по мере надобности. Если поселок, занятый белыми, дает добровольцев и мобилизованных бойцов, он обязан дать своим людям продовольствие и другое (кроме боевого) снаряжение на 3 месяца, что и поступает в интендантскую часть отряда безвозвратно.

16. В случае переполнения отряда людьми, не имеющими вооружения, отправлять их на полевые работы непременно домой, в освобожденные области.

17. За отрядом не возить ни жен, ни семей, распределяя их на полное прокормление освобожденных от красных селений, не делая различий по чинам и сословиям и не оставляя при семьях денщиков.

18. Мне известно позорное стремление многих офицеров и солдат устраиваться при штабах на нестроевые должности, а также в тыловые войсковые части. Против этого необходимы самые неуклонные меры пресечения. В штабы и на нестроевые должности назначать, по возможности, лиц, действительно не способных к бою, каковым носить, в отличие от строевых офицеров и солдат, поперечные погоны. Организуемые по мере надобности тыловые войсковые части, необходимые для военных операций, должны существовать, но не следует переполнять их излишними чинами. Желательнее всего замещать должности в тыловых частях бежавшими от большевиков и пострадавшими от них поляками, иностранцами и инородцами, с их согласия. Местные жители отнюдь не должны назначаться на указанные должности.

Примечание. Строевыми считать только тех, кто непосредственно участвует в боях. Чины тыловых войсковых частей (интендантство, комендантская ч., саперная, служба связи, штабы и т. п.), хотя и имеющие вооружение, не считаются строевыми. В интендантство избегать назначать военных; по возможности назначать имеющих многолетний опыт доверенных фирм, а также бежавших купцов, лично ведших свои дела и показавших на опыте свой талант.

19. В случае необходимости отступления стягиваться в указанных выше направлениях военных операций (п. 4 прик.), в сторону ближайшего сектора, прикрывая собою его фланг.

Народами завладел социализм, лживо проповедывающий мир, злейший и вечный враг мира на земле, т. к. смысл социализма — борьба.

Нужен мир — высший дар Неба. Ждет от нас подвига в борьбе за мир и Тот, о Ком говорит Св. Пророк Даниил (гл. XI), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествие дней мира: «И восстанет в то время Михаил, Князь Великий, стоящий за сынов народа Твоего, и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге. Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении, нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1330 дней».

Твердо уповая на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу.

Подлинный подписал: Начальник Азиатской Конной Дивизии. Генерал-Лейтенант Унгерн.

Публикуется по: ГА РФ, ф. Varia, д. 392, л. 1-6.

_________________
Такъ громче, музыка, играй победу!
Мы одолели, и врагъ бежитъ, разъ, два!
Такъ за Царя, за Русь, за нашу Веру
Мы грянемъ дружное ура, ура, ура!
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Масловъ
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 29.05.2009
Сообщения: 2283

СообщениеДобавлено: Пн Апр 02, 2012 8:16 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Вышли на Мензу, пошли по Монголии. Барон отдал приказ по дивизии: «Чинам. отряда усиленное довольствие, но спиртные напитки запрещаю под страхом жестокого наказания. Унrерновский приказ больше чем приказ, но русская натура тоже штука крупная!
На втором переходе дивизия остановилась около большой и глубокой речки. Развели костры, стали жарить баранину и отдыхать. Японцы шли на особом положении, и им разрешалось выпивать в походе китайскую водку - хану, чем не преминули воспользоваться и наши. Интендант дивизии капитан С. Д. Россианов, сотник К. И. Парыгин и хорунжий Пиниrин раздобыли каким-то образом ханушки загуляли. Слышит барон из своей палатки, что очень весело на бивуаке, и доволен - у людей настроение хорошее, пока урядник Терехов не донес ему, что господа офицеры хану пьют.
- Сотника Парыrина, капитана Россианова и хорунжего Пиниrина!! - разнеслось вечером по лагерю, и у многих на cepдце похолодело. Такие приглашения никогда не сулили хорошего.
В широченных шароварах подходили к нему сотник Парыгин и хорунжий Пинигин. Россианова найти пока не могли. Он спал где-то под кустом. Диалог начался с полутонов. «Вы водку пили?» - сумрачно спросил Унгерн. Молчат. «Для лысого черта я отдаю приказ или для вас? Офицеры сами нарушают дисциплину! Безобразие! Преступление!.. Расстреляю как собак бешеных!». - уже орал барон. Провинившиеся молчали, и лишь дрожали пальцы их у козырька фуражек. «Марш за речку, марш!» - заорал Унrерн. А был сентябрь месяц, вода в речке была холодна, да и вечер был прохладный. «Ваше превосходительство, простите!» - пытались умолять жертвы. «Марш или сейчас на месте пристрелюl» Офицеры медленно пошли к речке. Они оглядывались, но, видя лишь размахивание ташура, шли дальше. Весь лагерь смотрел на дикую невиданную картину.
Подошли к речке, еще раз оглянулись. Сотник Парыrин первый вошел в воду. Вот несчастные по пояс, вот по горло в воде, вот уже поплыли на другую сторону, и в лучах заходящего солнца лишь отблескивали на плечах серебряные погоны.
Но картина продолжалась. Около Унгерна стоял несчастный капитан Россианов. Он дрожал как в лихорадке, и последний запах ханы уже давно испарился из его головы. «Ты, с. с. интендант. Мошенник! Ты водку вздумал пить. Приказ нарушать, я ж у тебя все алкоrолистические соки вытяну. Я из тебя сделаю трезвенника, алкогольная шкура... Я тебя приведу в христианский вид!» - «Ваше превосходительство! Ей-богу, больше ни рюмочки не выпью... Вот крест святой», - уныло защищался интендант.
- Бурдуковский, - уже ревел Унrерн и, когда этот забайкальский «квазимодо», чудовище лицом и душою, явился, приказал ему: - Связать!
С довольным видом «квазимодо» бросился за веревками и стал связывать руки капитана.
- Балда, как вяжешь!.. Под мышки вяжи, - гремел барон. - А то эта интендантская пьяная крыса плавать не умеет... И тащи его в речку. Ну, марш в речку!..
Интенданта потащили в речку, а он все время не переставал молить и утверждать, что «ни рюмочки больше не выпьет».
Сволокли капитана в воду, и он осторожно пошел к середине речки. Потихоньку чертыхался, а когда вода стала ему по горло, представление приняло трагикомический характер. Вся дивизия во главе с Унгерном стояла на берегу, а барон продолжал отдавать приказания: «Ныряй, пьянчужка!» Интендант нырял. «Еще ныряй!» Опять нырнул. «Еще ныряй!» Интендант нырнул еще, и на поверхности воды показались пузыри. «Бурдуковский, вытаскивай его, а то еще утонет интендантская крыса!»
Бурдуковский потащил за веревку и вытащил из глубины, как рыбу, несчастного капитана.
- Ну, марш к приятелям за речку! - кричал барон, и Россианов с большим трудом доплыл до берега и присоединился к компании.
Со всех ручьями текла вода, а наступала ночь, и холод становился острым и пронизывающим. «Зажгите костер, пьяницы!» - кричал им барон. «Ваше превосходительство, здесь нет ни сучочка!» - неслось оттуда. «Послать им туда топлива. Чтобы эта пьяная компания не сдохла, дежурному офицеру делать им перекличку через каждые десять минут»; - отдал он приказ, круто повернулся и ушел в палатку. Наступила темная ночь. Лагерь спал, а над его сонным затишьем через каждые десять минут громко неслось:
- Капитан Россианов?
-Я!
- Сотник Парыrин?
-Я!
- Хорунжий Пиниrин?
-Я!
Так прошла ночь. Наутро провинившимся офицерам подали лошадей и дивизия выступила дальше. Нарушать приказ барона больше никому не хотелось.


Бог войны барон Унгерн,
А. Макеев

Белая эмиграция в Китае и Монголии, Москва, Центрполиграф, 2005 г., стр. 38-40

_________________
Такъ громче, музыка, играй победу!
Мы одолели, и врагъ бежитъ, разъ, два!
Такъ за Царя, за Русь, за нашу Веру
Мы грянемъ дружное ура, ура, ура!
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 5735
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Апр 23, 2012 1:14 am Ответить с цитатойВернуться к началу

СЛОВО НА ПРЕЗЕНТАЦИИ КНИГИ «ОПРИЧНЫЙ БАРОН»

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!
Сегодня мы представляем книгу русского историка, специалиста по военной истории, редактора журнала «Белый воин» Андрея Жукова «Опричный барон»: уникальную книгу об уникальной личности: белом генерале, бароне Романе Феодоровиче фон Унгерн-Штернберге…

Сначала об уникальности сей личности: Белое движение проявило целую плеяду военачальников, «белых генералов», чьи личностные свойства варьировались в весьма широком диапазоне - от довольно заурядных (и даже сугубо отрицательных свойств, как напр. у ген. Деникина), до весьма незаурядных (как-то генералы Врангель, Кутепов и мн. др.). Но на фоне прочих «белогвардейских» военачальников барон Унгерн выделяется, поистине, своей некоей экстраординарностию. Белая Идея нашла в нём одно из наиболее ярких своих воплощений.

«По глубокому смыслу Белая идея, выношенная и созревшая в духе русского православия, есть идея религиозная. Это есть идея борьбы за дело Божие на земле, идея борьбы с сатанинским началом в его личной и в его общественной форме» (И.Ильин). Да, Белая борьба имела религиозный характер, но для многих ли «белогвардейцев» оный религиозный смысл их Борьбы был так уж ясен? Далеко не для всех: мы не увидим чёткого понимания того, что иудо-большевизм - это сатанинские силы, ворвавшиеся в мiр, под прикрытием социальной демагогии, у значительной части «Белых вождей», или же увидим использование фрагментов подобного понимания только лишь в «риторике».

Барон Унгерн - один из тех немногих, кто ощущал Белую борьбу как религиозное служение, сродни Крестовому походу. Большевизм - это «зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой», и это зло «должно быть вырвано с корнем» (се - слова из знаменитого Приказа №15). Но помимо религиозного, Белая борьба имела чётко выраженный расовый характер. В 1887 г., выпуская в свет свой труд «Ариец и его социальная роль», расолог Жорж Ваше де Лапуж пророчески писал: «Я убеждён, что в следующем столетии люди начнут миллионами убивать друг друга из-за различий в головном указателе в 1-2 градуса»… «Гражданская война» в России была не только религиозной, но и расовой войной. То Зло, что поработило Русь, покушалось не только истребить Божественное начало в душах, но и физически уничтожить по возможности всех носителей Высшего начала, всех обладателей благородного духа и благородной крови. Большевики истребляли «за породу». В лице иудо-большевизма низшая, «монголо-славянская» кровь возстала против высшей «русско-варяжской» крови. И в фигуре барона Унгерна, «варяжского» аристократа высшей пробы, противовозставшего против красного сатаны, как в некоем средокрестии проявились оба вышеозначенных смысла Белой борьбы: религиозный и расовый. Проявились в исключительном сочетании, как почти ни у кого из иных Белых героев. Очень точно сказано о сем в некрологе, посвящённом памяти Барона, появившемся в 1922 г. в пражском журнале «Русская мысль»: «Аристократ нерусской крови и нерусского склада, он - обнаружение силы Русской идеи»…

И в заключение нашего слова: немного об «уникальности» самой книги… О бароне Унгерне особливо за последние годы опубликовано изрядное количество книг, от «собраний документов» до «монографических изследований». Тем не менее, мы настаиваем на том, что книга А.Жукова - лучшая из всего, что издано в «Унгерниане». Ибо для всех прочих, бравшихся писать о Бароне, он - да, подчас, захватывающе-интересная, пугающе-притягательная, но - исключительно «внешняя» фигура, «проникнуть в душу» коей им не дано. Для сего нужно самому быть хоть чуть-чуть «человеком Средневековья», хоть чуть-чуть быть «одной крови» с бароном Унгерном. Автор представляемой книги именно таков, и в этом ея уникальность… Всё же остальное благодарный читатель да почерпнёт из самой книги. Аминь.

иерей Роман Бычков

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Масловъ
генерал-фельдмаршал


Зарегистрирован: 29.05.2009
Сообщения: 2283

СообщениеДобавлено: Вс Сен 09, 2012 1:21 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Image

_________________
Такъ громче, музыка, играй победу!
Мы одолели, и врагъ бежитъ, разъ, два!
Такъ за Царя, за Русь, за нашу Веру
Мы грянемъ дружное ура, ура, ура!
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 5735
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Сен 16, 2012 1:12 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Из книги Андрея Жукова "Опричный барон."

"Глубокий мистик, сочетавший в одном лице лице христианство с элементами буддистского вероучения, отважный воин и жестокий мститель-палач, немецкий барон-аристократ и воплощение
"бога войны" монголов, человек европейской культуры и олицетворение самурайского воинского пути "бусидо", потомок тевтонских рыцарей и "наследник Чингиз-хана", русский монархист и сторонник китайской династии Цинь, последовательный контрреволюционер и непримиримый враг либерально-буржуазных ценностей..."

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 5735
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Сен 24, 2013 2:31 am Ответить с цитатойВернуться к началу

(Из протоколов допросов Р.Ф. Унгерна в штабе 5-й армии (г. Иркутск) ,в ЧК г. Новониколаевска, на судебном процессе в августе - сентябре 1921 г. ).


"- Чем отличился Ваш род на русской службе?
- Семьдесят два убитых на войне!... "

"...- Вы писали,что три тысячи лет тому назад образован коммунистический интернационал в Вавилоне. Верите Вы в это?
- Да, вся история это показывает."

"- У Вас были русские, буряты, монголы... Что их сплачивало?
- Дисциплина."

"- Каково Ваше впечатление от пехоты и нашей (им. в виду Красной) конницы?
- Даже обидно видеть, до чего русские дошли - мелкие, маленькие ростом... "

" - По Вашим намерениям и согласно Вашей идеологии, которую некогда было, может быть, обдумать, необходимо было охватить всю Монголию, даже, очевидно, в пределах царства Чингисхана. Вы подчинили себе Кайгородова, Казанцева, Бакича - не удалось. Что им теперь оставалось, и на что они теперь могут рассчитывать?
- Судьба играет роль. Приказ остается бумагой.
- Вы считаете,что ваша судьба не отразится на них?
- Морально отразится."

"- Вы все время чувствовали, что у Вас все время была духовная связь с войсками?
- Все время."

"...Вы поминаете, что подчинены Семенову, а Михаил II в монархической прессе вполне определенное имя, и то обстоятельство, что в Ваших войсках знамя было трехцветное с именем Михаила II, следовательно, у Вас была идея, хотя бы подсобная, Вы не имели таких связей ни с к-д, ни с с-р?..
- Нет, мне кажется, из монархистов я только один на целом свете. "

"- Не рассматриваете ли Вы исход Вашего похода, как исход всей авантюры последнего времени всех других сторонников той же идеи, и не считаете ли, что это была уже последняя попытка?
- Да,последняя. Полагаю, что я уже последний."

В конце августа 1921 года барона Унгерна допрашивали в Троицкосавске, а затем перевели в Новониколаевск (Новосибирск). Суд состоялся 15 сентября 1921 года в здании загородного сада «Сосновка» и продолжался пять часов при большом стечении народа. В 17 часов 15 минут был вынесен смертный приговор. Наутро генерал-лейтенант барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг спокойно встал перед расстрельным взводом. Он успел выполнить в свою последнюю ночь на земле и свой последний долг – изгрыз зубами орден Св.Георгия, который никогда не снимал с груди, чтобы он не достался красной сволочи. Когда о расстреле барона Унгерна узнал в Урге Богдо-гэген, он повелел отслужить панихиды о «родственнике Белого царя» во всех монастырях и храмах Монголии.

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 5735
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Окт 08, 2013 8:51 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

Постановление Новосибирского облсуда об отказе в реабилитации барона Унгерна.

Image

Читая этот документ, создаётся впечатление, что это постановление вынес советский суд 30-х годов,
настолько похожа стилистика и сама его суть.
Однако такое решение приняли уже российские судьи в... 1998 (!!!) году.

Чем они руководствовались? Основное обвинение против Унгерна - "вооруженная борьба с Советской властью".
Но ведь в 1998 году оной уже 7 лет как не существовало.

Фактически российский суд полностью поддержал смертный приговор Чрезвычайного ревтрибунала от 15.09. 1921 года.

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Caller
рядовой


Зарегистрирован: 02.02.2018
Сообщения: 20

СообщениеДобавлено: Пт Фев 02, 2018 5:06 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

98... офигеть...
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Показать сообщения:      
Начать новую темуОтветить на тему


 Перейти:   



Следующая тема
Предыдущая тема
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Powered by phpBB © 2001, 2002 phpBB Group :: FI Theme :: Часовой пояс: GMT + 4
Русская поддержка phpBB