Список форумов belrussia.ru  
 На сайт  • FAQ  •  Поиск  •  Пользователи  •  Группы   •  Регистрация  •  Профиль  •  Войти и проверить личные сообщения  •  Вход
 Литература о России Следующая тема
Предыдущая тема
Начать новую темуОтветить на тему
Автор Сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 6338
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Мар 26, 2019 11:46 am Ответить с цитатойВернуться к началу

Книги которые должен прочитать каждый русский человек для того чтобы стать сознательным гражданином своей страны.

Чувство любви к Родине, ощущение сопричастности к своему Отечеству одни из лучших качеств человеческой души.

Без любви, любви жертвенной невозможно никакое человеческое общество, никакое национальное государство. Вся русская история, это история жертвенного патриотизма наших сограждан, без которого величественное здание Русского государства никогда бы не просуществовало вот уже более тысячи лет.

Но живое чувство родственной связи, кровных человеческих отношений, психофизического сходства, одинаковости поведенческих стереотипов ещё не достаточно для крепкого государственного союза.

Для того чтобы быть полноценным, деятельным и убеждённым русским патриотом необходимо любовь к Отечеству скрепить, пронизать самым разнообразным знанием. Сознательным пониманием как формировалась наша национальная история, наша вера, наше общество, наша государственность.

К огромному сожалению наше деидеологизированное образование, как среднее, так и высшее тяжело травмировано предыдущими временами подражательности и ориентированности на западные мировоззренческие стандарты. Теми методическими установками, которые не дают свободно развиваться русским обществоведческим наукам.

Но это не значит, что при желании нельзя заняться самообразованием. Это не значит, что русская литература не имеет авторов, которые нашли в себе духовные и интеллектуальные силы, преодолеть туманы западнических наукообразных шаблонов, заманчивость революционных мечтаний и пойти в познавании Русского мира самобытными русскими путями.

Наиболее значимая часть имперской литературы о России перед вами:



Данилевский Николай Яковлевич (1822–1885) «Россия и Европа» (СПб., 1871). Самая старинная и самая известная русская идеологическая книга о культурно-исторических типах мировых цивилизаций.

Эту историософскую систему лучше читать, сочетая с несколькими статьями («Россия и франко-германская война» и «Горе победителям»), написанными Н.Я. Данилевским в продолжение своей знаменитой книги и вошедшими в «Сборник политических и экономических статей Н.Я. Данилевского». (СПб., 1890).

Суть размышлений автора в том, что: «Антагонизм Европы и России, не только сохранится по-прежнему, но будет все возрастать и возрастать, – по мере возрастания внутренних сил России, по мере пробуждения и уяснения народного сознания».

И в том, что России как отдельной цивилизации необходимо: «выступить из европейской политической системы… не принимать к сердцу европейских политических интересов, смотреть на дело как оно есть… где есть враг – там и видеть врага, а не считать его за друга».

Книга «Россия и Европа» и «Сборник…» неоднократно переиздавались в последнее время. Их тексты обязательны к внимательному прочтению.

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923) «Религиозно-философские основы истории». Работа написана в 1913–1918 годах, лежала всё советское время в архиве и впервые опубликована (М., 1997).

Пожалуй, ещё более историософски значимое капитальное историософское сочинение о духовной борьбе религиозных идей в мировой истории и их идеологически-цивилизационные преломления в политике.

Лев Тихомиров утверждал, что существует три основных устойчивых мировоззрения:

Первое «признаёт высшей силой Бога Создателя, Сверхтварную Силу». Идея теистическая или Богочеловеческая.

Второе, не признавая Бога «считает наивысшими силами те, которые заключаются в природе и выражаются наиболее полно в человеке, приобретающем значение владыки вселенной, особенно при допущении идеи о происхождении ангелов от человека». Идея гуманистическая или человекобожие.

Третье «считает главной силой то существо, которое в христианстве называют сатаной, павшим высшим ангелом, бывшим и остающимся противником Бога». Идея сатанистическая или сатанобожие.

Эти религиозно-философские идеи сопутствуют человечеству всю его историю, никогда не смешиваются между собой и являются мировоззренческими базами для формирования человеческих сообществ.

Исследование нужно читать, начиная с издания (М., 2007), которое тогда было впервые значительно дополнено архивными материалами, входящими в корпус этого исследования.

Уникальный мыслитель и уникальная книга абсолютно необходима для усвоения.

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923) «Монархическая государственность» (М., 1905, в четырех частях). Столь же значительное исследование автора являвшегося в молодости крупнейшим теоретиком народовольчества, а затем перешедшего от революционных убеждений к монархическим.

«Царская власть, — писал Л.А. Тихомиров, — развивалась вместе с Россией, вместе с Россией решала спор между аристократией и демократией между православием и инославием, вместе с Россией была унижена татарским игом, вместе с Россией была раздроблена уделами, вместе с Россией объединяла страну, достигла национальной независимости, а затем начала покорять и чужеземные царства, вместе с Россией сознала, что Москва — третий Рим, последнее и окончательное всемирное государство. Царская власть — это как бы воплощенная душа нации, отдавшая свои судьбы Божьей воле. Царь заведует настоящим, исходя из прошлого и имея в виду будущее нации».

«Монархическая государственность» первая теоретическая монография поставившая изучение монархического принципа власти на основательный научный фундамент. Базовое издание для формирования правильного взгляда на основы русской государственности. В наше время неоднократно переиздавалось.

Требует внимательного и достаточно скрупулёзного изучения. Объём идей заложенных в книге не даётся читателю с первого прочтения.

Казанский Пётр Евгеньевич (1866–1947) «Власть Всероссийского Императора. Очерки действующего русского права». (Одесса, 1913). Книга одного из крупнейших русских юристов, профессора международного права Императорского Новороссийского университета. По своим политическим взглядам автор имперский националист.


Аналитическое исследование различных взглядов на феномен власти Русского самодержавия. Всесторонняя энциклопедия русской власти, объёмом в тысячу страниц текста.

Суть анализа автора книги: «Власть есть воля, на основании права распоряжающаяся силой. Таким образом, во главе государства Русского стоит воля физического лица. Сила, которой она распоряжается, есть сила русского государства, русская сила, русская мощь. Русское право принимает все возможные меры для того, чтобы Верховная Власть была просвещена всеми данными знания, гения и опыта, которыми обладает русский народ, чтобы она нашла себе организованную поддержку со стороны воль всех русских граждан, была в единении с ними, а равно чтобы она могла действительно опираться на всю русскую мощь, так как только при этих условиях государство может двигаться вперед. Верховная Власть имеет право надправных решений при помощи русской силы».

Очень глубокое и всеохватывающее тему авторское сочинение. Переиздавалось несколько раз в наши дни, но, к сожалению, в значительном сокращении. Лучшее, наиболее полное издание текста книги «Власть Всероссийского Императора» (М., 2007).

Солоневич Иван Лукьянович (1891–1953) «Народная Монархия». Буэнос-Айрес, (1951–1954, 5 выпусков).

Взгляд на монархию человека являвшегося свидетелем трех российских революций, сбежавшего за границу из советского концлагеря, наблюдавшего национал-социалистический режим Германии и всевозможные варианты западных демократий.

«Народ, в его целом, — писал И.Л. Солоневич, — править не может — как не может “весь народ” писать картины, лечить зубы, командовать армиями, проектировать мосты. Здесь нужен “специалист”, которому народ будет доверять. В наших русских условиях таким “специалистом” был Царь».

«Вопросы о жизни и смерти предоставляют компетенции Самодержавия. И вопросы канализации — компетенции самоуправления».

Стиль автора книги соединяет яркость суворинской школы «нововременской» публицистики (младший современник В.В. Розанова и М.О. Меньшикова) и наработки тихомировской аналитики.

Блестящая попытка продолжить «Монархическую государственность» другим языком, но с не меньшей убеждённостью в своей правоте. Неоднократно переиздавалась в наше время. Легче обычного прочитывается современным читателем. Книга очень хороша для вхождения в круг имперской литературы.

Болдырев Николай Васильевич (1882–1929) «Правда большевистской России. Голос из гроба» (окончена в 1929 году). Работа впервые опубликована в книге Н.В. Болдырева, Д.Н. Болдырева «Смысл истории и революция» (М., 2001). Автор монархист, блестящий юрист и тонкий политический мыслитель, оставшийся в советской стране.

«Теперь, — писал Н.В. Болдырев, — великодержавность России понятна для нас как патриотический моральный постулат, как необходимый оттенок нашего сознания России. С идеей России неразрывно связан империализм России, потому что империализм означает мировое, космическое призвание государства. Великие государства не просто фрагменты мира, как средние и малые державы. Мировые империи сознают себя призванными в известный момент всемирной истории вместить весь мировой смысл. Большие проигрыши бывают у тех, кто ведет большую игру; Россия всегда была крупнейшим игроком истории».

Гениальный имперский взгляд (в стиле «империализм есть великий и ответственный долг подлинной и великой культуры») изнутри советской системы. Пожалуй, лучшее историософское и политологическое объяснение русской революции и большевистской власти. Можно читать по изданию: «Тупики марксизма, социализма и коммунизма» (М., 2017).

Солоневич Иван Лукьянович (1891–1953) «Россия в концлагере» (София, 1936). Уникальная книга, выдержавшая десятки изданий на десятках языках многотысячными тиражами.

По сути, наиболее образное, осмысленное свидетельство о советской тоталитарной системе, убежавшего в 1934 году из советского концлагеря русского политического писателя. Впечатление производит яркое и главное более оптимистичное, чем солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ». Неоднократно переиздавалась. Можно читать по изданию (М., 1999).

Читается легко, но на некоторых сюжетах от бессилия реально льются слёзы («Девочка со льдом»): «наши соседи по привычке сливали свои объедки в нашу кастрюлю… Девочка почти вырвала кастрюлю из моих рук... Потом она распахнула рваный зипунишко, под которым не было ничего — только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тельцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и села на снег… Я находился в состоянии такой отупелости, что даже не попытался найти объяснения тому, что эта девочка собиралась делать…

В жизни каждого человека бывают минуты великого унижения… Я стоял перед нею пришибленный и растерянный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к себе самому. Как это мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная ведь, чем была «великая французская революция», могли бы себе представить, чем будет столь же великая революция у нас!.. Как это мы не додрались? Как это все мы, все поголовно, не взялись за винтовки? В какой-то очень короткий миг вся проблема гражданской войны и революции осветилась с беспощадной яркостью… вот на костях этого маленького скелетика — миллионов таких скелетиков — будет строиться социалистический рай... Нет, ежели бы им и удалось построить этот рай — на этих скелетиках, — я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: “Не мешайте детям приходить ко мне...” Какая подлость. Какая лицемерная подлость!»…

Всем коммунистам и современным уличным революционерам читал бы насильно с требованием заучивания наизусть, вплоть до полного нравственного и умственного выздоровления. Остальных хорошо ограждает от всевозможных «христианских» социализмов и «православных» сталинизмов.

Данилевский Николай Яковлевич (1822–1885). «Дарвинизм. Критическое исследование». Т. 1–2. (СПб., 1885–1889). Грандиозный критический разбор интеллектуальных неправд дарвинизма, выполненные рукой мастера «России и Европы» и одновременно крупным профессиональным биологом.


Книга была плодом двадцатилетних размышлений. «К этому учению приковывала меня именно та, казавшаяся мне в начале неразрешимою, дилемма… С одной стороны, невозможно, чтобы масса случайностей, не соображенных между собою, могла произвести порядок, гармонию и удивительнейшую целесообразность; с другой – талантливый ученый, вооруженный всеми данными науки и обширного личного опыта, ясным и очевидным образом показывает вам, как просто, однакоже, это могло сделаться… Только после долгого изучения и еще более долгого размышления увидел я первый выход из этой дилеммы, и это было для меня большой радостию. Затем открылось таких выходов множество, так что все здание теории изрешетилось, а наконец и развалилось в моих глазах в бессвязную кучу мусора»

На огромном материале естественных наук автор показывает, в чем ошибался теоретик естественного отбора и борьбы за существование, на умозаключениях которого как на «неопровержимых научных» основаниях покоится все новейшее секулярное сознание. На материалистической базе, которого, выросли такие разрушительные политические системы, как: социализм, коммунизм, анархизм, национал-социализм, либерал-глобализм и т.д.

Переиздано в наши дни в одном большом томе (М., 2015). Необходимо приложить определённые интеллектуальные усилия и затратить немало времени (под тысячу страниц текста). Но это важное чтение.

Ильин Иван Александрович (1883–1954) «Наши задачи. Статьи 1948–1954». Т. 1–2. (Париж, 1956). Сборник аналитических статей известного русского философа первоначально обращённых к членам Русского общевоинского союза (РОВС). Классические тексты на широкие политические темы.


Идеологический посыл автора: «революция есть катастрофа в истории России, величайшее государственно-политическое и национально-духовное крушение, по сравнению с которым Смута бледнеет и меркнет. Смута была брожением; народ перебродил и опомнился. Революция использовала новую смуту и брожение и не дала народу ни опомниться, ни восстановить свое органическое развитие».

Неоднократно переиздавались в последние годы. Некоторые идеи и смыслы вошли в официальный обиход современной власти. Цитируется на президентском уровне.

Хороший имперский ликбез на высоком интеллектуальном уровне.

Солоневич Иван Лукьянович (1891–1953) «Социализм, его пророчества и их реализация». (Ч. I. Диктатура импотентов. Буэнос-Айрес, 1949; Ч. II. Диктатура слоя. Буэнос-Айрес, 1956). Все части книги опубликованы (М., 2019).

Работа посвящена трагедии христианской Европы и православной России. То, что произошло с христианским миром в XX столетии, по словам Ивана Солоневича «станет материалом для новой легенды об изгнании из рая». Революция в России, Первая и Вторая Мировые войны привели традиционную романо-германскую и православную русскую цивилизации к краю гибели. Христианскую традицию в нашем мире потеснила революционная философия.

Книга обращена ко всем русским людям с величайшим предостережением о гибельности революций, «научных» философий, партий, социальных учений и физических извращений, всего того набора ложных знаний, которое ведет доверчивое человечество к гибели.

Захаров Николай Александрович (1883–после 1928) «Система русского государственного права» (Новочеркасск, 1912). Столь же малоизвестный для не специалистов автор, как и Н.В. Болдырев (под номером 6), но политический аналитик глубочайших знаний. Крупный специалист по международному праву, возможно ученик профессора П.Е. Казанского. Так же остался в России после революции. Как сложилась жизнь после 1928 года пока не известно.

«Власть, — писал Н.А. Захаров, — стоящая выше каких бы то ни было классовых, сословных и фанатично религиозных интересов, власть, руководимая в своих движениях целесообразностью и моральным чувством, не может не существовать в разноплеменном государстве, как охранительница целости политического общества».

«Понятие о верховном главенстве царской власти росло веками, вот почему самодержавие можно вычеркнуть из основных законов, самодержец может от него отречься сам, но это будет актом односторонним; — чтобы это понятие исчезло, необходимо изгладить еще его и из сознания народного, так как сознание народное в своем право образующем движении всегда может восстановить пропущенное в тексте законов понятие».

Книга переиздана в наши дни (М., 2002). Тончайший анализ основ русской государственности.

Катков Василий Данилович (1867–1919) «Христианство и государственность» (М., 2013). Не путать с известным русским публицистом М.Н. Катковым.

Такой книги под названием «Христианство и государственность» никогда не писалось В.Д. Катковым. Это сборник его великолепных политико-философских эссе выходивших в предреволюционные годы как апологетическая защита русских государственных традиций.

По убеждениям автора: «Идеалом русского человека всегда будет Царь, который “все может”» и «Душа народа не сохраняется без особого учреждения, обязанного по призванию хранить ее. Императорская власть и династия — лучший институт для этой цели...»

В.Д. Катков считал автократический принцип универсальным: «В то время, как в одних странах автократия есть начало спящее, в других — начало постоянно бодрствующее… Мало того, самодержавие, как полновластие, есть заветная мечта в груди всякой борющейся за власть политической партии, что бы ни было написано на ее знамени»

Сам автор был профессором Императорского Новороссийского университета, преподававшим на юридическом факультете, где деканом был профессор П.Е. Казанский. Был убит в Одессе грабителями экспроприаторами.

Сборник очень яркое и не тривиальное изложение монархической доктрины.

13. Дусинский Иван Иванович (1879–1919) «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики» (Одесса, 1910). Писал под псевдонимом «Арктур». Служил библиотекарем научной библиотеки Императорского Новороссийского университета. Книга переиздана (М., 2003) под названием «Геополитика России».

«Политика, — писал И.И. Дусинский, — это творчество народа, его великая неписанная поэма, бросаемая в труде и поте, в творческих порывах и в упоении побед на страницы истории, это поэзия дел, из которой потом вырастают роскошными цветами народной поэзии и песни художников слова. В политике сказывается не только трезвый и расчетливый ум, взвешивающий события и оценивающий людей: в нем, быть может, еще большую роль играет творческое воображение, увлекаемое высокими идеалами и любовью к родине и почти стихийно-жаждущее воплотиться в видимую оболочку великих дел».

Талантливый продолжатель панславистских геополитических идей Н.Я. Данилевского. Расстрелян Одесской ЧК.

Черняев Николай Иванович (1853–1910) О русском Самодержавии (М., 1895). Читать надо с несколькими другими текстами, связанными между собой: «Необходимость Самодержавия для России». (Харьков, 1901), «Из записной книжки русского монархиста». (Харьков, 1907). Они впервые переизданы под одной обложкой в книге «Мистика, идеалы и поэзия русского Самодержавия» М., 1998 году.


Профессиональный юрист Н.И. Черняев в своей научной деятельности претерпевал сложнейшие проблемы, связанные со своим здоровьем. В молодости он был поражен параличом и одно время полностью был обездвижен. Впоследствии подвижность вернулась только рукам.

Особое внимание он уделял внутреннему смыслу Самодержавной власти: «беспрекословное повиновение миллионов одному человеку и их преданность монарху представляет явление настолько поразительное, что его нельзя объяснить никакою «хитрою механикою». Неограниченная монархия, и русское Самодержавие в частности, не может не казаться делом сверхъестественным, которое удовлетворительно объясняется только участием Провидения в судьбах народов. Историк и мыслитель, старающийся найти последовательность между событиями и указать связь, существующую между учреждениями и тою почвою, на которой они возникают, не вправе отрицать Бога в истории...».

Сложный материал автору удаётся подать в весьма доходчивой форме.

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923). «Демократия либеральная и социальная» (М., 1896). Одна из лучших книг посвященных критике демократии, в различных её вариантах.

«Нет ни одной формы правления, — говорил Л.А. Тихомиров, резюмируя свой взгляд на демократию, — в которой воздействие народных деланий на текущие дела было бы так безнадежно пресечено, как в этом создании теории, пытавшейся все построить на народной воле».

Неоднократно переиздавалась в последнее время. Можно читать по книге Л.А. Тихомиров «Критика демократии» (1997).

Леонтьев Константин Николаевич (1831–1891) «Восток, Россия и Славянство» (т. 1–2). М., 1885–1886. Плюс более поздние примыкающие к этому корпусу произведения.

Классические тексты, развивающие консервативное сознание читателей.

«Государство, — утверждает К.Н. Леонтьев, — есть, с одной стороны, как бы дерево, которое достигает своего полного роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоторому таинственному, независящему от нас, деспотическому повелению внутренней вложенной в него идеи. С другой стороны, оно есть машина, сделанная людьми полусознательно и содержащая людей как части, как колеса, рычаги, винты и атомы, и, наконец, машина, вырабатывающая людей».

«Форма вообще есть выражение идеи, заключенной в материи, в содержании... Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающей материи разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспотизма, явление гибнет».

Яркий и смелый христианский консерватор, в конце жизни постригшийся в монахи, под именем Климент.

Башмаков Александр Александрович (1858–1943) «Народовластие и Государева Воля» (СПб., 1908). Плюс некоторые другие сочинения автора: «За смутные годы» (1906) и др.

Убеждённый имперский националист, панславист и этнограф. Ближайший сотрудник П.А. Столыпина. Редактор газеты «Правительственный вестник». Эмигрант.

«Образование русской территории, — писал А.А. Башмаков, — из разных областей, из коих многие суть или поглощенные нации, или обломки национальных организаций, — вот факт, который надо всегда иметь в виду при определении принципов русской политики. Мы часто слышим якобы научные разглагольствования, которые стремятся к тому, чтобы заставить нас смотреть на нашу страну как на нечто отвлеченное и однородное, долженствующее идти по указке умозрительных рецептов, выработанных вне условий места и пространства».

Великолепный русский язык и интересные государственнические идеи.

Билимович Александр Дмитриевич (1876–1963) «Марксизм: (Изложение и критика)». (Сан-Франциско, 1954).


Был профессором политэкономии в Императорском университете святого Владимира в Киеве. Затем после революции эмигрировал и преподавал в разных университетах.

Один из самых умных научных критиков марксизма: «государство Маркса должно быть деспотическим, посягающим на все права граждан. Поэтому и тот деспотизм большевиков, который многие марксисты считают «извращением» марксизма, на самом деле уже ясно формулирован в Манифесте Маркса и Энгельса. И что особенно показательно, победа этого деспотизма называется ими, так же как и большевиками, «победой демократии»».

«В конечном результате осуществленный марксизм, провозглашенный его творцом как радикальное уничтожение капитализма, привел в жизни неумолимой логикой вещей к самому грубому диктаторскому и эксплуататорскому государственному капитализму. С таким издевательством кучки деспотов над рабочим пролетариатом и пролетаризованным крестьянством, какое и не снилось самым жадным и самым тупым капиталистам».

Книга очень важная, так как марксизм является мировоззренческой базой для многих не только левых, но и современных неолиберальных идей.

Керсновский Антон Антонович (1907–1944) «Философия войны» (Белград, 1939). Автор знаменитой эмигрантской «Истории русской армии». Военный теоретик и военный историк. Белоэмигрант.

«Философия войны» пер­во­на­чаль­но пе­ча­талась с кон­ца 1932 го­да в со­кра­щен­ном ви­де в га­зе­те «Цар­ский Вест­ник». Это был опыт на­пи­са­ния «Нау­ки по­бе­ж­дать» XX ве­ка, опыт, удавшийся, без­ус­лов­но. Книга бли­ста­тель­ное рас­су­ж­де­ни­е о вой­не, как о на­уч­ной «па­то­ло­ги­че­ской со­цио­ло­гии», без ма­лей­ше­го мод­но­го то­гда и сей­час па­ци­физ­ма.

Счи­тал вой­ну не­из­беж­ным след­ст­ви­ем че­ло­ве­че­ской жиз­ни, а ра­зо­ру­же­ние на­ро­дов – не­воз­мож­ным, так как для дос­ти­же­ния это­го, «на­до пре­ж­де все­го этим на­ро­дам за­пре­тить ис­точ­ник кон­флик­тов – по­ли­ти­че­скую дея­тель­ность. А для то­го, что­бы за­пре­тить по­ли­ти­ку, на­до за­пре­тить при­чи­ну, ее по­ро­ж­даю­щую – не­пре­рыв­ное раз­ви­тие че­ло­ве­че­ско­го об­ще­ст­ва, в пер­вую оче­редь раз­ви­тие ду­хов­ное, за­тем ин­тел­лек­ту­аль­ное и, на­ко­нец, ма­те­ри­аль­ное и фи­зи­че­ское. Прак­ти­че­ски это вы­ра­зит­ся в за­пре­ще­нии кни­го­пе­ча­та­ния и во­об­ще гра­мот­но­сти (яв­ле­ние со­вер­шен­но то­го же ло­ги­че­ско­го по­ряд­ка, что за­пре­ще­ние уду­шаю­щих га­зов и вве­де­ние при­ну­ди­тель­ной трез­во­сти), обя­за­тель­ном ос­ко­п­ле­нии всех ро­ж­даю­щих­ся мла­ден­цев и то­му по­доб­ны­ми ме­ро­прия­тия­ми, по про­ве­де­нии ко­то­рых «мо­раль­ное ра­зо­ру­же­ние» бу­дет осу­ще­ст­в­ле­но в пол­ном объ­е­ме, ис­чез­нут кон­флик­ты, но ис­чез­нет и при­чи­на, их по­ро­ж­даю­щая – жизнь. Есть од­на ка­те­го­рия лю­дей, на­все­гда за­стра­хо­ван­ных от бо­лез­ней – это мерт­вые. Вы­мер­шее че­ло­ве­че­ст­во бу­дет из­бав­ле­но от сво­ей бо­лез­ни – вой­ны».

Вой­ну в его глазах была не са­мым боль­шим бед­ст­ви­ем для че­ло­ве­че­ст­ва, счи­тая «что “идео­ло­ги” обош­лись че­ло­ве­че­ст­ву до­ро­же за­вое­ва­те­лей» на­по­ми­ная, что «по­сле­до­ва­те­ля­ми Рус­со про­ли­то боль­ше кро­ви, чем ор­да­ми Та­мер­ла­на».

Чтение книги большое интеллектуальное наслаждение, плюсом к которому идёт образный русский язык автора.

Святитель Серафим (Соболев) (1881–1950) «Русская идеология» (София, 1934) надо читать совместно с продолжением «Об истинном монархическом созерцании» (София, 1941).


Крупный православный богослов XX столетия, вскрывший многие фальшивые религиозные идеи русской интеллигенции, влиявшие и на политику (См.: «Новое учение о Софии, Премудрости Божией» (София, 1935), «Искажение православной истины в русской богословской мысли» (София, 1943). Последовательный антиэкуменист.

Характеризовал свою работу, так: «русская идеология… была весьма сильно извращена, вследствие отступления русского народа от православной веры. Но ныне народ наш возвращается к ней своими великими страданиями. А вернувшись к православной вере, он вернется и к царской самодержавной власти, как основанной на этой вере… Вот в чем состоит русская идеология».

В 2016 году, прославлен в лике святых в Русской и Болгарской Православных церквях.

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Дроздовский
Администратор


Зарегистрирован: 21.02.2009
Сообщения: 6338
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Апр 14, 2019 3:47 pm Ответить с цитатойВернуться к началу

В Орле впервые в России переиздана книга Бориса Солоневича «На советской низовке с фотопушкой». Она представляет собой сборник автобиографическая рассказов, посвященных повседневной советской жизни начала 1930-х годов. В это время автор был сослан в Орел, где сумел устроиться работать фотографом в газете местного отделения Курской железной дороги. В своих безыскусных рассказах Борис Солоневич бытописует подлинные реалии того времени, которое адепты большевизма воспевают за «энтузиазм народных масс, вдохновенно строящих социализм».

Человеческие нули

Минут через пятнадцать зашумела большая моторная дрезина. Медленно пройдя станцию, она вдруг резко остановилась. Из окна высунулась чья-то голова.

– Эй, Солоневич! Кати сюда!

Через минуту я ехал с оперативной группой ОДТ ГПУ на место крушения.

Секретарь отдела, высокий, красивый парень Егоров встретил меня официальным тоном:

– Вот какое дело, т. Солоневич. Нам на месте крушения, может быть, понадобятся кое-какие фотосъемки. Пластинок у вас много?

– Да с дюжину.

– Это дело. Магний есть?

– Ну, вот еще чего!.. Магния и в Москве не найти! Да и кто же знал, что предстоят ночные съемки?..

Егоров недовольно крякнул.

– Ну а если вам что хорошенько осветят автомобильными фарами – можете снять?

– А мертвое или живое?

– Да, видно, скорей мертвое...

– Тогда, пожалуй, можно...

– Ну, вот и ладно... Только имейте в виду, тов. Солоневич, что дело секретно-оперативное. Чтобы все ваши снимки немедленно были сданы в отдел и чтобы никто ни одного снимка не видел...

Я кивнул головой.

После этого официального разговора мне рассказали о крушении. По сведениям, поступившим в Орел, скорый поезд, шедший из Сочи в Москву, проходил со скоростью около 60 километров в час через маленькую станцию Возы, где стоял пассажирский поезд из Москвы. По неизвестным причинам часть скорого поезда пошла по нормальному пути, а часть – шесть вагонов – перешла на занятый пассажирским поездом путь и врезалась в него.

– Много вагонов разбито?

Егоров недоуменно пожал плечами.

– Черт его знает, кажись, все, что оторвалось. Да и в пассажирском тоже не обошлось без давки... Вспомогательные уже пущены, да и крови, видать, много.

Было уже совсем темно, когда наша дрезина медленно подъехала к хвосту какого-то поезда. Мы вышли и направились вперед мимо нескольких стоящих один за другим составов. Наконец, миновав последний паровоз, мы впереди увидели неясную груду, возвышавшуюся метров на 8-10 над землей. Тусклые фонари паровоза неясно освещали хаос каких-то обломков. Несмотря на то, что крушение произошло три часа тому назад, везде двигались люди, блестели огни фонарей, и слышны были крики и распоряжения. В полутьме вечера все это казалось чем-то нереальным, какой-то странной декорацией.

Я хотел идти дальше, но Егоров остановил меня:

– Погодь, Солоневич, ноги сломаешь – сейчас фары притащат.

Действительно, сзади раздались шаги запыхавшихся людей с ношей.

– Все в порядке, ребята? Ну, пускай!

Через несколько минут два снопа прорезали темноту. В передвигавшихся по хаосу кругах света вырисовывались то буфера перевернутого вагона, то судорожно сведенные железные тяги сцеплений, то продавленные стенки с зияющими окнами, то просто бесформенные груды всяких обломков, возвышавшихся до высоты третьего этажа.

В одном из лучей света показалась фигура часового. Егоров направился туда.

– Эй, не подходи!

– Не бузи, не бузи, Третьяков,– ответил Егоров. – Это ты?

– Я, товарищ секретарь,– успокоенно ответил часовой.

– Чего тут сторожишь?

– Да вот, почтовые мешки.

– А где начальник?

– Там вот, около паровоза.

– Вспомогательные прибыли?

– Есть два: один из Скуратова давно, с час, как уже здесь, а с Орла только что прибыл.

– Вот сукины дети! Этак они здесь сутки проканителятся. А давленые где?

– Вон тама, товарищ секретарь, за стрелочниковой будкой.

– А много?

Часовой как-то передернулся.

– Хватает... – неохотно ответил он.– Кажись, ведь вроде как пять вагонов – в щепы. Да и в другом поезде тоже хватает пострадавших... Да большей частью еще и не вынуты... Да вы вот послушайте, товарищ секретарь!

Мы замолкли, и через несколько секунд сквозь общий шум разноязычных вскриков и слов явственно стали слышаться раздающиеся из кучи обломков тихие, протяжные стоны. Иногда они прерывались болезненным вскриком, иногда замирали на какой-то высокой, истерической ноте, но звуки шли, казалось, из всех концов этой страшной кучи, вырываясь словно из-под слоя придавившей их земли.

– Тов. Егоров – сказал я,– пока что тут, вероятно, снимать-то нечего. Я пойду к раненым – помочь нужно.

– Ладно, ладно, катись. Ежели что – из-под земли тебя выкопаем.

Недалеко от будки стрелочника, на небольшой полянке, суетились люди. На траве лежал длинный ряд фигур, прихотливо освещаемый фонарями. Из темноты то и дело появлялись носилки с новыми телами.

Около раненых хлопотал какой-то человек в санитарном халате. Я подошел к нему.

– Вы врач, товарищ?

Человек, в это время перевязывавший чью-то ногу, даже не обернулся.

– Лекпом с вспомогательного. А вам что?

– Да я вам помочь могу!

– А разбираетесь в этом деле?

Всю ночь проработал я с засученными рукавами около раненых. Мы рвали белье с мертвых, чтобы сделать перевязки живым, доставали веревки, пояса и шпагат, чтобы устроить турникеты, ломали щиты от снежных заносов, чтобы сымпровизировать лубки... А из темноты все несли и несли новых раненых. Официальная цифра потом показала 407 пострадавших.

Советская целесообразность

Когда уже совсем рассвело, меня оторвал от перевязок Егоров.

– Ну, довольно покеда, Солоневич... Пойдем – снимать будешь.

– Да тут раненых нужно...

– Да брось. Тьфу, как ты в кровище умазался! Это не твое дело! Еще вспомогательные топают. А фотограф ты один... Пойдем! Там как раз скат лопнувший лежит – нужно снять как вещественное доказательство качества продукции...

Утренние лучи солнца уже ясно освещали всю картину крушения. Первый вагон, врезавшийся в паровоз, был вздыблен, и то, что от него осталось, стояло вертикально. Остальные вагоны представляли собой бесформенную кучу с острыми углами, вздымавшимися в ясное голубое небо. Откуда-то изнутри паровоза еще доносилось какое-то шипенье, и глухие стоны нет-нет да и раздавались откуда-то из глубины кучи. По какому-то оборванному железному пруту, высунувшемуся из-под обломков, медленно стекали густые темно-красные капли.

Мы медленно шли, перебираясь через отдельные обломки, когда неожиданно наткнулись на лежащее, вдавленное в землю тело человека. Лицо его было искажено, и широко раскрытые глаза смотрели на нас с непередаваемым выражением мольбы и злобы. Оба бедра лежавшего человека были раздавлены упавшим скатом, и только скорченные пальцы раненого говорили о его мучениях.

Я нагнулся к лицу человека. Он медленно перевел на меня свои глаза и глухо простонал:

– Спасите!

Я не знал, что ответить, и растерянно молчал.

– Что, Солоневич, – негромко спросил Егоров, – кажись, тут дело совсем табак? Безнадежно? А?

– Конечно, – тихо ответил я.

– Ну, ну... Отойди-ка малость.

Егоров шагнул в сторону и, вынув наган из кобуры, выстрелил лежащему человеку в голову. Тот дернулся и затих...

Через пять минут, когда я устанавливал фотоаппарат, чтобы снять переломанную ось, Егоров внезапно спросил меня:

– А что это у тебя, Солоневич, руки-то дрожат?

Я опять не нашелся, что ответить.

– Да устал, видно...

– Ага.. А то я думал – у тебя слабонервный дрожемент насчет того парня...

– Да... не ждал я...

– Вот еще, чудак человек! Что ж ему мучиться-то? Все равно – каюк. Лучше уж сразу...

Через час к горе обломков с двух сторон подошли два паровоза. К буферам каждого была привязана крепкая толстая цепь с громадным крюком. Этот крюк цеплялся за какой-нибудь обломок, и паровоз, пятясь назад, с треском и грохотом растаскивал кучку. Прибывшие красноармейцы отталкивали отдельные обломки в сторону.

В одном из машинистов я узнал Стаканыча. Он хмуро поздоровался со мной.

– Скажите, пожалуйста, Стаканыч, не знаете ли, из-за чего это крушение произошло?

Старик сердито сплюнул.

– Да говорят, из-за пера стрелки.

– Как это?

– Да вот очень даже просто: перо-то из новой советской стали, закалено, конечно, хреново, ну, видно, ступилось, что ли. Часть вагонов по нормальной путе пошла, а потом какой-то стертый бандаж это сработанное перо и отодвинул в сторону. Другие вагоны и пошли в левую сторону колесить. Стяжка мигом лопнула, вот они и влетели в пассажирский. Шутка сказать – 60 километров.

В эту минуту к паровозу подошел Егоров.

– Ну-ка, Стаканыч, готовьсь! Эй, как там?

– Готово! – донеслось от кучи.

– Тяни, Стаканыч...

Медленно шевельнулись колеса паровоза. В куче раздался треск и скрип металла, и внезапно этот скрип был покрыт резким, отчаянным воплем человека. Стаканыч мгновенно остановил машину и высунулся в окно.

– Что это там?

С встревоженным лицом к нам подбежал какой-то человек.

– Егоров!.. Там, видно, раненый где-то в куче.

На лбу секретаря отдела прорезались морщины, и у сжавшихся челюстей заиграли желваки. Он резко повернулся к паровозу и коротко сказал:

– Тяни, Стаканыч, дальше!

– Так там же, товарищ начальник, живой человек.

– Все мы живые, – угрюмо ответил Егоров. – Там двадцать составов с живыми людьми стоят, ждут пропуска. А мы тут из-за чьей-то ноги эту кучу по волоску растаскивать будем?.. Тащи к чертовой матери!.. Я приказываю!

Лицо Стаканыча как-то закаменело. Он нерешительно взялся за рычаг, но рука его дрогнула.

– Вали, вали, Стаканыч, – хмуро крикнул Егоров. – Все равно!..

И опять вместе со скрипом тянущегося железа пронесся отчаянный вопль страдающего человека. Пронесся и оборвался...

Куча обломков таяла...

62 тысячи*

– Скажите-ка, пожалуйста, Стаканыч, что это с нашей железкой никак не вытанцовывается?.. Все ладят, ладят, а наладить никак не могут…

Стаканыч, сухой, кряжистый старик, с морщинистым добродушным лицом и густой щетиной давно не бритой бороды, потомственный паровозный машинист депо Орел, не спеша вынул изо рта носогрейку и усмехнулся...

– Почему не ладится, спрашиваешь?– мягко прогудел хрипловатый бас Стаканыча. – Экой ты, браток, любопытный! Все бы тебе – почему да почему... А ты сам вот приглядывайся. Очки ведь не задаром на носу носишь...

– Очки очками... Чем больше глаз, Стаканыч, тем хуже видно... Да на транспорте я всего года два. А вы ведь на своем веку наездили немало!

– Да... Подходяще наездил. Скоро вот сорок годков стукнет, как я за паровозные рычаги взялся. У меня и отец, и дед – железняки...

– Ну, вот вам, конечно, и яснее, почему это раньше порядок был!

– Раньше... – В голосе Стаканыча что-то дрогнуло. Он мечтательно поднял голову к осыпанному звездами небу и вздохнул. – Раньше, браток, порядок был. Вот потому раньше и можно было сказать, отчего да почему. Порядок – это, брат, правило было. Так на правиле-то всякий беспорядок, как на стеклышке, видать... А теперь все наоборот – везде беспорядок. Вот и сравнить не с чем, и причин никаких не найдешь. Словно бы никто не виноват, или иначе – все виноваты. Куда ни ткнешь пальцем – везде бестолочь...

– Порядок, – фыркнул он, секунду помолчав... – Почему порядка нет, спрашиваешь? Да, нет хозяина – нет и порядка. И очень, браток, это просто... Сам, верно, замечал: начальство, оно, как птицы перелетные, – только катаются с места на место... Вот возьми за этот год – сколько у нас начальников депо сменилось?.. Постой. Зимой Невеличко был. Потом... потом, дай Бог памяти, – Павлов, а теперь, гляди, – наш машинист Маковский. А всего-то в этом году 6 месяцев проскочило. А возьми начальников района – тоже по 2, по 3 в год меняются. И чего это каждому парню стараться, ежели он все время себя на отлете ощущает? Покрутился, напутал, нагадил, попьянствовал на казенный счет и смылся дальше. Люди все партейные, их все едино где-нибудь устроят. Лишь бы не загибали, уклона какого не проявилось. А на евонную работу не очень смотрят. Свои люди – одна шайка... Свой своему – поневоле брат...

– Но ведь вы, Стаканыч, тоже партийный!

Старик недовольно посмотрел на меня:

– Партейный... На бумаге и я партейный... Навязали, сволочи, билет, язви их душу. Куда денешься? Пристали, как репей к заду: ты, Стаканыч, говорят, потомственный пролетарий, тебе стыдно не быть в партии. Ты, говорят, опора своей рабочей, пролетарской власти... Ну, и записали... Таких партейцев – сколько хоть... Все по названию...

Неожиданно Стаканыч фыркнул:

– А то – вот тебе история с географией. Помню, как записали меня в партию, я и говорю: как же это, товарищи, выходит так: буду я коммунист и в то же время домовладелец. Те так и вскинулись: как это – домовладелец?.. А очень просто, – говорю, – у меня от деда еще домик махонький остался... Вот тебе и клюква: выходит «по ихнему», что я, значит, буржуй... Круглись, крутились и, наконец, порешили: раз ты, мол, Стаканыч, квартир или там комнат не сдаешь – это ничего. Ну, ежели я решу сдать, тогда что? Эксплуататор, проценты на капитал наживать?.. Вот смеху было... как на похоронах... Так и замяли... Поделили, чудаки люди, всех на буржуев и пролетариев – и концы в воду... Просто это у них... А вот ежели бы царь еще был, – так я, ей – Богу, был бы заправским буржуем: и деньги были бы в банке, и свой домик... Эх, да что говорить!.. Так нам и надо, сукиным детям... Не уберегли царя... Вот и расхлебываем кашу...

На минуту Стаканыч задумался, посасывая свою трубку.

– Порядок, – опять фыркнул он. – Откуда ему взяться? Вот возьми:

– Получил я недавно свою машину с капитального ремонта из Москвы. Оно, конечно, коняга моя старая много лет уже поездила и со мной, и до меня. Однако, еще кое-как ходила. Серия хорошая – еще старой царской постройки. На совесть тогда делали... Да, так вот... как пришла моя машина да осмотрел я ее – так, веришь, чуть не заплакал... Ей-Богу, словно подменили. Словно один номер остался. Ремонта-то немного было – трещину там в топке сварить да бандажи проточить... Ну а в Москве, брат, там все лучшие части подменили: и крантики, и водомерное стекло, и части с вестингауза, и парораспределители, и даже золотниковые поршни.

– Что новое поставили?

Узловатая рука Стаканыча, с черными, не отмывающимися от угольной копоти пальцами, сердито бросила в костер ветку.

– Новое? Ежели бы новое, так я за их здоровье лишний мерзавчик бы раздавил. А то все старье – рухлядь с других машин... Оно понятно, каждый себе самому норовить – с меня сняли да на какой-то московский паровоз и поставили. Помилуй Бог, там-де Москва, пуп всего мира... А мы, видать, для них сироты казанские. Для нас все сойдет... Вот тебе и езди на таких гробах. Куда пойдешь, кому скажешь?..

– Помнишь, с «ездой в два лица» дело было? Вот тоже удумали, дубовые головы! Такую машину, как наш Э, только трем людям обслужить, а они вот выдумали «Энтузиасты в два лица» – мы, мол, и вдвоем обслужить могем, мы, говорят, своим социалистическим энтузиазмом покроем...

– Ну и как?

– Как? Да никак! А только как процент больных паровозов, помню, долез до 37 да график на сумасшедший дом стал похож, так тогда только схватились и отменили... А сколько паровозов было за это время угроблено? Энтузиасты, – фыркнул Стаканыч. – Сволочи. Им бы только выслужиться да в местком пролезть али в какие «оргии», а до паровозов им дела нет... Или вот еще – энти комсомольцы. Дают, скажем, тебе в пару комсомольца – он без году неделя как машинист... Известно: как кто партийный или комсомольский билет имеет, так уж и считается, что он все превзошел, все знает, он на все годен. Ну вот, этот недоносок с партбилетом задрал кверху нос и думает, как научился рычаги передвигать, так уже все превзошел – машинист. А тут парторг соловьем разливается: ты его уж, Стаканыч, обучи, передай, мол, свой богатый опыт, покажи, что и как... А разве они хотят учиться? Им бы карьеру сделать. «Выдвинуться»...

– Ну вот, приведешь машину с поездки, сдашь, как следует, а он тебе обратно сдаст ее со сплавленными подшипниками али контрольные пробки пережжет... Учи вот таких. Учил бы я их, да иначе, по тому месту, откуда ноги растут...

Медленно он вынул трубку изо рта, разгладил мундштуком желто-седые щетинистые усы и продолжал:

– А думаешь, с вагонами-то лучше? Кой черт! Ты, верно, знаешь – к каждой дороге прикреплен свой парк. К нашей Курочке (Курской железной дороге – прим ред.), к примеру, 18000. Да. Ну так вот, в Курске устроили такие обменные пункты, чтоб, значит, сдавать и принимать сквозные маршруты. Это вот ежели с юга идут составы, наши курские, принимая вагоны, осматривают: нет ли дефектов, ну и понятно – акт. Разве ж без актов теперь кто может шаг сделать? Все на бумаге держится. Ну а южная тоже акты сыплет. И наши стараются подсунуть им больной вагон за здоровый, и те тоже. Словом, идет дело на честность, кто кого обманет… А до самого вагона никому дела нет, лишь бы ремонт перепихнуть на другую голову. А насчет того, что больной вагон крушение сделает, никому дела нет: другая дорога. Нас это не касаемо. Я не я, хата не моя.

– А тут вот еще – размахнулись – реконструкцию транспорта собрались устраивать! Тут бы хоть старое привести в порядок – еще много лет верой и правдой послужило бы, так нет, куда там! Электровозы, мотовозы, автосцепка, автоблокировка, светофоры, тяжелые рельсы... Мать честная, послушаешь, так в голове загудит. А придешь с лекции на паровоз да как крикнешь Петьке, кочегару моему: «Шматок проволоки-то взял?», – так аж и смех, и слезы разберут... Пока там реконструкция – ни один советский машинист без родимой проволочки в путь не выйдет: мало ли что подвязать придется.

– На честном слове да на проволочке все хозяйство и держится... Да беда вот в чем – ни честности, ни проволоки, брат, не хватает...

– А ежели, не дай Бог, война – что тогда? Помню я, как в империалистическую войну трудно-то было... А с теперешним транспортом – сразу крышка. Тут каждую осень как перевозка урожая, так такой кабак поднимается, что не приведи Бог! К первым заморозкам сколько гниет всего под открытым небом! Небось, сам видал! Даже с перевозкой продовольствия не справляемся – так где же с войной справиться?..

– А что вы, Стаканыч, насчет войны думаете?

Старик пристально посмотрел на меня и усмехнулся:

– Ишь ты, куда загнул! Что думаю? Так тебе и выложи все... Тут, брат, раз на раз тоже не приходится... Однако, ежели подумать хорошо, так уж хуже быть никак не может. Ежели не подохнем с голодухи в первые месяцы войны, так что, может, и выйдет. Уж хуже, как сейчас, все едино не будет: гнием – и ни в какую... Свежим духом никак не пахнет. Нос вытащил – хвост увяз. Там подлатаем – здесь хрякнет... И хуже всего то, браток, что все это по нашей спине бьет. Им ничего, а вот нам, на низовке...

– Да, тяжелая наша работа, что и говорить. Вот выведешь машину под поезд, перекрестишься по старой привычке – пронеси нелегкая. Право слово, кажинный раз, как приедешь, так вздохнешь, как мешок угля с шеи скинул... Не знаешь ведь, с какой стороны беды ждать. Зацепишь вот состав, а сам думаешь: а как это его составительская бригада сляпала? Разве я знаю, какой в ем вес? Хрен его знает! Мне говорят – столько-то тонн, а разве я могу им верить? Моей машине больше 1200 тонн не вытянуть, а разве я не знаю, что если не весы, так весовщик соврет, если не весовщик, так конторщик, если не конторщик, так бригадир... Эх!.. И тянешь на Миколу-угодника... Разве я могу знать, что большегрузные вагоны равномерно распределены, а не подкинуты куда в хвост, – маневровому-то машинисту тоже не очень охота по путям мотаться. Тяп-ляп...

– Ну вот, значит, и тронулись. Осей как будто в норме – 150 штук сзади наворачивают, а как подумаешь, что среди них есть уже новые, советские, так холодок и пробежит. Такая вот ось едет, а потом – хрясь напополам – и, значится, пишите письма – крушение. А кто виноват? Никто, браток, не виноват. Какая система, такая и работа, какая работа, такое и качество. Вот уж 17 лет система себя и оказывает. Каков поп, таков и приход.

– Ну вот, поехали, значит... Едем... Скрип да звон, как от похоронных дрог.

– Доехали, скажем, до спуска. Даю, как полагается, три гудка – тормози, значит, кондуктора. А на тормозных площадках ребята сидят голодные да холодные. Накинул парень какую рвань, засунул в карман кусок черного хлеба – и в поезд. А ежели, к примеру, зима, мороз да ветер? Так они тебе и будут ручки крутить. Приткнется в уголок и дремлет. Собачья жизнь...

– Да и то сказать: откуда будет вкус к работе? С голодной, раздетой жизни?.. Вот намедни в столовке обступили меня комсомольцы. Я как раз конской колбасы – знаешь, «собачья радость» зовется – 200 грамм купил. «Тебе хорошо, – говорят, Стаканыч, – ты 200 целкачей зарабатываешь... А нам, – говорят, – на наши 70-80 монет не раскутишься на колбасу. Ты, – говорят, – вроде как буржуй, Стаканыч»... Оно, конечно, и я не так чтобы сыт, пояс постоянно на брюхе затянут... Но как скажу я этим обормотам, что я и в мирное время те же 200 монет выколачивал? Так тогда это настоящие 200 были. И семья вся жила, и дети, учились по-настоящему, и домики, брат, строили, да еще на черный день подкапливали... А теперь, конечное дело, не то. Правда, живу я лучше этой молодежи – как-никак дедовский домик стоит. Опять же огородик маленький есть... А которые по квалификации пониже – табак их дело. Вот возьми – песочники; тут недавно прямо чуть до забастовки дело не дошло. Получают они, бедняги, ни больше ни меньше, как 44 целкача в месяц... А картошка, сам знаешь, этой зимой была 30 рублевиков пуд. Вот те и живи!..

– Это вот так, брат. И цыган учил, учил свою кобылу не жрать. Уже совсем было выучил, да она, дура, возьми да и подохни... Так и Сталин нас приучает...

– Житье, братишка, у пролетариата нашего не сладкое. Черный хлеб, капуста да картошка – вот тебе и меню. А в столовках, сам знаешь, щи да каша... Не разжиреешь... Ну, и работы требовать нельзя... Не то, как в царское время: накорми да одень – вот тогда и требуй... А то вот транспортные суды – сколько шлепают, а разве в страхе дело? Разве ж кто саботирует? Не может: сил уже нет, да и дух упал – работаем, работаем, а воз и ныне там.

– Ну, ладно, – продолжал старик, помолчав.– Ну, сползли мы по воле Господа Бога благополучно. Так ты думаешь, мой гудок – растормаживай – кто исполнит... Как же!.. И вот на подъеме и тяни состав с закрученными тормозами... Я тут надрываюсь, гоню давление пара, жгу уголек, а пережог-то из моего жалования вычитают... А потом вдруг где-нибудь хрясь – и стяжка лопнет. Разрыв поезда. Я, значит, с машиной вперед, а хвост-то мой – тю-тю! – поехал до дому. А ежели он раскатится да на станцию заскочит?.. Таких случаев, брат, хоть пруд пруди... Оно верно сказать, стяжки-то старые, бывалые. Им не грех-то и лопнуть…

– Хорошо это тебе, ссыльному, – куда угодно на работу можешь податься, а у нас, брат, не то: все железняки мобилизованы – ни хрена, брат, не попишешь. Уйти нельзя – на карандашике сидим... Не сбежишь... А тут, брат, транспортные суды еще на нашу голову притопали – они вплоть до шлепки приговаривать могут... Ежели не куском хлеба, так пулей работать заставят. Наша власть, что и говорить...

– Но почему все-таки так много крушений?

– Вот ты опять пристал, почему да почему... Экой ты несообразный! Я же рассказывал, как наша работа идет. На транспорте все уж так установлено, что всякая мелочь крушение вызвать может... А тут – все спешно, все в ударном порядке. Починят, подлатают – и кати... Лишь бы хоть своя шкура осталась целой на сегодня... А там хоть трава не расти... Разве кто на будущее думает?.. Вот ты все спрашиваешь – почему. У нас, на Курочке, нет пятидневки, чтобы чего ни случилось. Либо разрыв, либо порча паровоза, а то и посерьезнее… Вот мы с тобой у Скуратова пассажирские вагоны растаскивали. Ну, там бегунки с рельс сошли на полном ходу... А отчего сошли – кто скажет? Машина старая, уход – одно слово – выдвиженческий, комсомольский, ну и сыпется все... Или вот – под Змиевской товарный недели две тому назад свалился – ну, там ось пополам лопнула. Тоже спросил – почему? Такое уж качество! Чтоб лопались в царское время – не слыхать было... А то вот на Казанке, – засмеялся старик, – читал в газетах? Тоже, доложу я тебе, история вышла. На перегоне ночью вывернулся товарный – кажись, тоже ось не вынесла... Ну, а встречного предупредить не успели: путевым сторожам тоже спать-то нужно – они ведь больше днем на огородах своих возятся, жрать-то ведь что-нибудь нужно... Ну, словом, пассажирский встречный тоже в эту кучу врезался. «Мала куча», значит, вышла... Так это еще не все – на занятый перегон еще один поезд пустили, и он тоже туда въехал... Здрасьте, мол! Тогда только счухались, да вспомогательный для помощи прислали. Так знаешь, голубок, – у него такие тормоза оказались, что сам чутъ не въехал в общую кучу... Сколько там народу погибло – не приведи Бог. Опять спросишь, почему... Ну, ось ни к черту, ну, тормоза не держат, ну, диспетчерами разве топку топить можно?.. Не в этом суть. Главное, брат, система такая, что никто работать как следует не хочет. Дурость одна кругом.

* - Число аварий на советских железных дорогах в 1934 году по официальной статистике.

_________________
"У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу чтобы они по ней ходили".

Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский.
Посмотреть профильОтправить личное сообщение
Показать сообщения:      
Начать новую темуОтветить на тему


 Перейти:   



Следующая тема
Предыдущая тема
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Powered by phpBB © 2001, 2002 phpBB Group :: FI Theme :: Часовой пояс: GMT + 4
Русская поддержка phpBB